«Алгебра, алгебра, — сердито повторял Суродеев. — Хорошо тому, у кого сил хоть отбавляй! А у нас всё на счету, всё как при четырех действиях арифметики — сложение, вычитание, деление. Только умножать нечего!»
Требовательный телефонный вызов заставил его опомниться. Звонили из обкома.
Сняв трубку, Суродеев отозвался:
— Слушаю…
Шаронин никогда не считался с временем, мог поднять любого работника среди ночи, а то и под утро. Суродеев представил себе, что происходит в кабинете секретаря обкома, и почти тотчас же услышал резковато-торопливый его голос:
— Здорово, Суродеич! Не спишь еще? Ну, как там у тебя?
Казалось, он и не ждал ответа, но Суродеев все же успел сказать:
— Пленум у нас, Павел Иваныч. Готовлюсь к докладу. Приезжайте…
— Знаю, — отозвался Шаронин и, словно сожалея, что обстоятельства не позволяют поступать так, как хочется, вздохнул. — Некогда! Приедет Меренков, а я как-нибудь в другой раз.
Меренков заворачивал промышленным отделом обкома. Так о себе любил говорить он сам, и так с едва уловимой иронией говорили о нем другие работники. Суродеев знал это и, услышав его фамилию, кисловато поморщился.
— Будем ждать.
— Что у тебя на повестке? — вдруг спросил Шаронин. — Итоги полугодия?
— Задачи партийной организации в борьбе за выполнение плана третьего года семилетки.
Шаронин знал: всё это нужно обязательно конкретизировать на местном материале. Только это могло сообщить дыхание живой жизни намеченному.
— Сделайте упор на повышении производительности труда. Она сейчас в плане семилетки самое главное.
— Обязательно, Павел Иваныч!
— Производительность труда, снижение себестоимости. Пускай каждый рабочий коллектив, каждая парторганизация ясно и ощутимо представят себе, какой вклад они смогут внести.
— Да… мы думаем ставить вопрос не о консервации заложенных шахт, а о развитии добычи.
— Думать никому не запрещается, — поддержал Шаронин, как будто сам он предполагал иначе. — Оргвопросы есть?
— Вроде нет.
— Ну, добро, — он что-то вполголоса сказал, видимо, вошедшему в кабинет, тяжело скрипнул креслом. — Да… а что у вас там за катастрофа? С жертвами?
Суродеев почувствовал себя словно бы застигнутым врасплох.
— Разрешите, я о ней письменно.
— Раньше надо было письменно, — рокотнул вдруг Шаронин. — Почему секретарь обкома должен узнавать об этом по бумажке?
Суродеев молчал.
— Что ж ты? Язык проглотил?
— Сорвался электровоз, — кляня себя за то, что поддался Дергасову, стал рассказывать Суродеев. — Погибло трое спускавшихся в шахту проходчиков. Четвертый — электромеханик, по вине которого произошла катастрофа.
Шаронин выслушал его, не перебивая. Молва, как он и предполагал, разукрасила все это небывалыми подробностями и страхами.
— Та-ак. А тут уж невесть что плести стали…
— Комиссия заканчивает расследование, — добавил Суродеев. — Придется кое-кого привлечь к ответственности.
— Кто там начальник шахты?
— Костяника. Но замещал его главный инженер Дергасов.
— Не тот ли, что в новаторах у тебя ходит?
Чувствуя себя словно бы виноватым, Суродеев подтвердил:
— Он самый.
— М-да, — озадаченно протянул Шаронин, — положеньице! — и неожиданно зевнул. — Ну ладно. Пускай Меренков захватит акт расследования, поглядим.
— Хорошо, Павел Иваныч, — с облегчением пообещал Суродеев. — Комиссия должна завтра представить.
Все вроде обошлось. Конечно, в обком о катастрофе нужно было сообщить в первую очередь, — он знал это.
«Попутал меня, черт, — разозлился Суродеев не то на себя, не то на Дергасова и сразу же сделал из разговора свои выводы. — Надо после пленума собрать руководителей шахт, обсудить заключение комиссии. Пока там что, а у нас все как должно…»
Алгебра партийного руководства не исключала самых простых, подчас набивших оскомину действий. Заперев в стол доклад, он встал, погасил лампу и с удовольствием размялся.
Новое здание, в котором недавно разместился горком, выходило фасадом на городскую площадь. Из окон кабинета открывался вид на застраивающийся центр Углеграда. Тянуло ночной свежестью, сырью, угольной пылью.
— Попутал, — сердясь на самого себя, выругался вслух Суродеев. — Сам не путайся, так никто не попутает!
И, обрадовавшись, что, кажется, развязался со всем этим, почувствовал внезапную легкость и душевную освобожденность.
Чувство душевной освобожденности было давно незнакомо Дергасову.
«Почему бы это? — недоумевал он, возвращаясь из дому в шахтоуправление, куда должен был с минуты на минуту подъехать представитель. — Разве я не стараюсь?..»
Шахта работала. Вертелись колеса на копре, шипела компрессорная, сыпался в бункера уголь. Террикон рос и рос — темный, двугорбый, ощутимо нависал над погрузочным пунктом, над заказником и все шуршал и шуршал осыпавшейся породой. За три года он увеличился чуть не вдвое и дымил теперь серным колчеданом на весь Северный.
«Не побеспокоились о розе ветров, когда закладывали, — с ноткой собственного превосходства, за которой крылось само собой разумеющееся убеждение, что он бы сделал все иначе, подумал Дергасов. — А теперь уж не переделаешь…»
