— Правда, — разошелся Ненаглядов. — Да только это — тутошняя правда. А он, представитель, должен был и о другой правде подумать.
Не скрывая, что полностью согласен с ним, Шаронин заметил Костянике:
— В том или ином случае, конечно, есть своя правда. Но это еще не вся правда. И представитель «Гипроугля» должен был знать об этом, соотнести вашу, тутошнюю правду с правдой партийной, государственной. Тогда бы в статье все оказалось по-настоящему.
Волощук остановил вдруг комбайн и, словно извиняясь, хмуро согласился:
— Это уж так. И что мы, не дождавшись вас, работать стали тоже!
Все рассмеялись. А Шаронин, посерьезнев, спросил:
— Почему не дождавшись?
— Да такая команда была.
— Это кто ж так раскомандовался?
— Глядите лучше, увидите!
Шаронин шутливо покрутил головой.
— Без вас я, как тот представитель, ничего не увижу.
Не забывая о транспортере, Тимша слушал и глядел во все глаза. До этого ему казалось: правда всегда бывает только той, какую видишь вокруг, в повседневной жизни. А оказывается, это еще не вся правда; кроме нее, тутошней, как сказал Ненаглядов, есть еще другая — государственная, партийная.
— Может, пройдем теперь на новое месторождение? — стараясь как можно лучше играть роль заботливого хозяина, предложил Костяника. — Сегодня начали разрабатывать! Досрочно…
— Ну что ж, пойдемте, — согласился Шаронин. — Время у нас еще есть.
Все, кто пришел с ним, повернули обратно, чтобы направиться к Большому Матвею, где в забоях ждали сигнала навалоотбойщики. Косарь хотел было ужом за ними, но Волощук вовремя заметил это:
— А ты куда? Забыла девка про крапиву — опять по малину…
— За правдой, — не растерялся тот. — Занозила она меня — хуже некуда!
Занозило душу и Тимше. Впервые он задумался: почему одни люди — коммунисты, а другие — нет? Почему одним — дело до всего, что происходит вокруг, а другим, — кроме собственного благополучия, ничего не нужно?
Правду, о которой говорил Шаронин, Тимша старался теперь видеть везде и во всем. Происходившее в шахте обрело как бы двойное значение: их, местное, и общегосударственное, то, о котором раньше не думалось.
Уходил он часто после всех; сокращая путь, спешил через Провалы. Дорогой этой можно было пользоваться в хорошую погоду, когда пересыхало в низких местах.
Бывало, смена заканчивала работу, а задание оказывалось не выполнено. Считалось, об этом должны заботиться бригадир, начальник участка, главный инженер. А теперь пришло время беспокоиться всем.
«А как же? Что у нас ничего, кроме собственной болячки, не саднит?..»
Раздумывая об этом, Тимша дошел чуть не до середины Провалов и увидал крепкого, кондового старика с плетеным кошелем за плечами. Одет он был в домотканый пиджак и добротные сапоги. На голове — кепка; борода и усы аккуратно подобраны.
Собираясь разжечь костерок, тот повелительно окликнул:
— Эй, малой! Подь-ка сюда…
Тимша подошел.
— Чего?
— Ты не в шахте робишь?
— В шахте, — ответил он и в свою очередь поинтересовался: — Ночевать тут собираетесь?
Старик отозвался как-то неопределенно:
— А чо… ночь теплая.
Костерок разгорелся. В безветренном, недвижном воздухе дым стоял синевато-серым столбушком — истончившийся, почти прозрачный. Старик достал из кошеля хлеб, завернутое в тряпицу сало, зеленый лук, топорщивший во все стороны строптивые перья.
— Дело ваше, — согласился Тимша. — Хорошо и на воле.
— Ну, воля — дело нехитро, — возразил тот. — Не всяка, малой, неволя — тюрьма.
— А-а, вы реабилитированный? — догадался Тимша, обрадовавшись, что видит одного из тех, о ком последние годы молва твердила повсюду. — После тридцать седьмого?
Старик осуждающе сощурился не то на огонь, не то на него. Крупные серые глаза были себе на уме и видывали, наверно, многое.
— Скор ты, да не больно умен. — И, словно желая переменить разговор, спросил: — Живешь тут с родителями?
— Нет, в общежитке, — не обижаясь, удовлетворил его любопытство Тимша. — Еще что?
— Еще спрошу, — подбросив хворосту в костер, как нечто само собой разумеющееся, сказал старик. — Косарева Федора, часом, не знашь?
— А зачем он вам?
— Сродственник он мне. Двоюродный племенник.
— Знаю. Вместе работаем, в одной смене.
— Вот это в сук, — обрадовался старик и, отрезав сала — потолще себе, потоньше — Тимше, насадил на пруток, протянул: — На-ко, угостись! Поди, не часто в глаза видите?
— Спасибо, — отказался тот. — Я больше мясо…
— А ты не брезгуй. Подпеки да на хлеб.
Тимша взял, поднес прут к огню. Потрескивая, занимаясь от жара, сало стало румяниться, чернеть, роняя полновесные капли жира.
— Ешь, а потом Федора мне покличь, — непререкаемо приказал старик. — Шумни: дядя, мол, Денис Емельянов, ждет!
— Разве вы здешний?
Старик осторожно огляделся.
— И-и! До сорок пятого года. А потом — в товарняк и на Ковду. На дики места…
— За что? — перестав есть, Тимша опасливо подумал, что тот, наверно, натворил тут. — Я сразу догадался, что вы из заключения.
— А ни за чо. В окружении, вишь, покалечился я. Руку леву чуть не потерял.
— Что ж вы там, на Ковде? Все время — в тюрьме?
