Был он высок, костляв, на плоском щербатом лице его двумя Мутными каплями застыли глаза, обшлаг левого рукава был привязан к поясу, а в правой руке, как в клешне, зажата гибкая плетка.
— Семейным-то сразу бы избы ладить, — рассудительно сказал Еким.
Дрынов нехотя обернулся к нему, прострелил глазами, усмехнулся: — Может, хоромы?
— Можно и хоромы, — сказал Васька, встряхнув огненной головой.
Глаза их встретились, и Моисей вздрогнул. Была в тех и других смертельная угроза. Будто вытянули из ножен клинки и пригрозили друг другу вечной враждой. Еким глубоко вздохнул, отпнул плоский камень, подвернувшийся под ногу. Данила глубоко всадил в бревно топор. Смоляная, пахнущая уксусом щепа полетела Моисею под ноги.
— Вот так-то лучше, — сказал Дрынов Ваське и по-хозяйски зашагал к соседней артели.
— Обживемся ли здесь? — приохнул кривоногий мужичонка, растирая в пальцах подзолистую землю. — Приветит ли?
— Гляди, Моисей, — подозвал Данила. — Камень какой.
Моисей покачал головою, все еще думая о своем, нагнулся, глаза его повлажнели.
— Песчаник с кварцем. Вот на него бы казарменные стены класть: гнилья не будет.
— Сделаем, — обрадовался Данила. — А ну, мужики, руби камень!
Федор покосился на указчика недобрым черным глазом, бросил топор.
— Не можешь? — Еремка яростно засопел, сжал кулаки. — Гляди! — Он ткнул рукою в сторону баб и ребятишек. Там дымили костры, плакали несмышленыши, слышалась хлесткая бабья брань. — Гнусу на съеденье оставим?
Незаметно подошел степенный, с окладистой русой бородою человек в добром кафтане, в сапогах. Он, видно, хотел начать разговор, но никто из мужиков не обернулся. Человек поклонился и ласково сказал:
— Бог на помощь.
— Ежели ты бог, то бери топор, — нагловато прищурился Васька.
— Все бы зараз взял, да рук не хватит, — незлобиво ответил незнакомец.
— А кто ты таков?
— Если по всей форме, то Яков Ипанов, сын Дмитрия.
— Важно, — повел плечами Васька.
— Погоди, — одернул его Моисей, — к чему человека травишь?
— Давно я, парень, поглядываю на тебя. — Ипанов поутюжил бороду. — Вижу, землю любишь и знаешь…
— Он добрый рудознатец, — сказал Данила.
— Звать-то Моисеем, значит? Ну, Моисей, вот здесь построим плотину, пустим домницу, горны, кричные молота… Руды нам занадобится много. Будем разыскивать. Пока добываем ее только на Троицкой да Осамской горах. Это отсюда верстах в пятидесяти к востоку будет… Ладно, трудяги, делайте казармы. Перезимуем, а там, даст бог, может, хозяин и избушки дозволит рубить.
— Ты приказчик вроде, а не похож, — заметил Васька.
— Какой я приказчик. Крепостной, как и вы.
Мужики недоверчиво переглянулись.
— Крепостной, — повторил Ипанов глухо. — Купил меня Лазарев у Строганова за рекрутскую квитанцию. А потому как я горное дело знаю и заводы строить самоуком дошел, повелел он мне главным над строительством быть. Коли б не он, тянул бы я солдатскую лямку… А семья у меня большущая.
Чувствовал Моисей, сколько горя таится за спокойным окающим говором Ипанова, понимающе кивал головою. Но в то же время видел он, что мужики, горе которых теперь неизмеримо больше, не доверяют ни единому слову управителя. Разве только Данила отмякнет скорее иных. Вон какие стали у него синие унылые глаза.
— Стало быть, ты самый что ни на есть голова, — снова сказал Васька.
— Доглядчиком приставлен ко мне англичанин Гиль. За сие платит ему Лазарев по три тысячи в год. Вы будете воевать со мною, потому как я ближе, а я — с Гилем. Во-он он, как перекати-поле, поспешает. — Ипанов насупился, сделал шаг в сторону, но раздумал, стал ждать.
Пухлый, розовенький, кругленький, в короткой курточке и узких полосатых панталончиках, с глиняной трубочкой в розовых губах, Гиль и в самом деле катился по тропинке. Казалось, он не касается земли, а просто силою ветра приближается к ним, лишь перебирая короткими ногами. Но вот ветер будто затих, и Гиль остановился, собрал на лице добродушные морщинки:
— С но-во-сельем, мушички!
— Милости просим, — поклонился Тихон.
Гиль обнажил неожиданно крупные желтые зубы, похлопал его по плечу.
— И меня, — попросил Васька.
— Оу! — удивился Гиль и побежал дальше, предложив Ипанову следовать за собой.
— Должно быть, добрый человек этот немец, — сказал Данила.
— Рыжие все добрые, — захохотал Васька.
У Моисея полегчало на душе: авось, это так и есть. И отпросится он у Ипанова на разведки в леса. Гиль прикажет снарядить поиски… А там! Господи, да что еще надо Моисею, что еще надо! Поклонится он матушке земле, испросит благословения у Трофима Терентьича и будет все лето жить в лесу, беседовать с ручьями да птицами, слушать голоса подземных кладов.
Грезил Моисей наяву, а руки, приученные к труду, все делали будто сами. К вечеру мужики сложили барак-казарму, настлали нары, бабы занавесили тряпьем оконца, стали устраиваться на ночлег. Играя пышным телом, проплыла мимо Васьки жена Тимохина Лукерья, подтолкнула его плечом:
— Уж вы, мужички, дорожку к нам проторите. Не забывайте.
— Ух, баба вкусна, — мечтательно зажмурился Васька ей вслед.
