В 1934 году ИЗОГИЗ выпустил почтовые фотокарточки героев-полярников, и их мужественные лица, подбитые двадцать третьим февраля, украсили навесной фонарик над письменным столом Германа. Отто Шмидт с пронзительными глазами и черной бородой, сшитый с летчиком Ляпидевским в кожанке и белой фуражке с гербом, сшитый с летчиком Кастанаевым в летном шлеме, сшитый с немолодым уже Фабио Фарихом в костюме и галстуке, сшитым с Леваневским в шапке-ушанке, сшитым с Молоковым в меховом тулупе, сшитым с Отто Шмидтом, водили хоровод вокруг лампочки, и Герман, то и дело отвлекаясь от уроков, разглядывал суровые мужские лица, снятые в контрастном свете с едва наметившейся улыбкой на губах и снисходительными взорами, отретушированные лики героев. Весной-летом 34-го года только и разговоров было что о знаменитой льдине, в школах каждый день вывешивали сводки о состоянии льда, сколько народа уже вывезено на Большую землю, сколько полетов к льдине совершил каждый из летчиков. Но с той героической поры проехало много Снегурок на тройке с колокольчиками, теперешние учащиеся путали Отто Юльевича с лейтенантом Шмидтом — липовым отцом Остапа Бендера, льдина, когда-то национализированная государством, скорее всего растаяла, и летчикам уже не поклоняются, как Перуну и Даждь-богу, поверх суровых лиц Молокова и Ляпидевского наклеили лица Столярова и Урбанского. Но лицам последних все-таки чего-то не хватало, хоть они здорово верили в предлагаемые обстоятельства, чтобы летчики и играющие их артисты могли беспрепятственно ходить друг к другу в гости через реку времени.
А у Нади был цветочный абажур. Над нею беспечно кружили маргаритки, ромашки, левкои, но она сквозь всю эту флору пыталась читать зашитые суровой ниткой слова. Надя едва удерживала себя от искушения вспороть маргаритки, чтобы высвободить из них поток муравьиных букв и направить его в книгу, которую она читала, чтобы внести смуту в спокойное течение сюжета. Иногда она читала сразу две книги, и аббат Фариа, рывший подкоп в направлении Дантеса, оказывался у аббата Муре, а Эмма, придя в лавку аптекаря, получала красивую цветочную смерть Альбины. Слова, как семена, жили внутри маргариток, выпадая на страницы электрическим светом, автоматически закладывая фундамент собственного языка. При свете таинственных слов, привитых к розе и гладиолусу, она читала слова.
Со всех сторон ширится шествие чешуйчатокрылого, панцирного, парнокопытного, с плавниками амфибий времени. На разных уровнях леса его проносят крохотные сердца, во льдах мерцает его дыхание. Будущее то и дело заступает за край минувшего: от настоящего остаются рожки да ножки. Внутри стрекозы и черепахи грохочут часы. Одни заведены на день, другие на триста лет. Хор часов гремит на равнине. Река сдергивает звук и набрасывает свою глубь на клетку с заведенной раскрашенной птицей: сквозь прутья проплывает стайка пескарей. Смолкнут одни часы в воде, на ветке забьются шестеро других, тень как привязанная ходит по кругу за минутной стрелкой, приводящей в движение землю. Время, пущенное в рост, умножает прибыль песчаной пустыни и черных дыр, всякий вкладывает в него что может — душу, упражнение на гибкость пальцев, прогулку со щенком, сбор макулатуры.
Последнему мероприятию предшествует речь директора на школьной линейке...
