Гийото показался через сорок минут. Он рассыпался в извинениях – дорогая моя, эта газета из меня все соки вытягивает, думаю, я уже слишком стар для подобной работы, он говорил так уже больше десяти лет каждому посетителю, и все прекрасно знали, что он умрет в своем рабочем кресле. Мадлен не поднялась, она смотрела на него и ждала, когда он исчерпает свой обычный набор банальностей. Он как бы нехотя уселся рядом с ней:
– Представляю себе, как сложившаяся ситуация для вас трудна.
– А кто виноват?
От этого вопроса Гийото как током ударило. Он приложил руку к сердцу и принял оскорбленный вид.
– Ваша газета, – продолжала Мадлен, – постоянно хвалила румынскую нефть, на все лады расхваливала.
– Ах это… Да, но… – Он заметно успокоился. – Речь шла не об информации в прямом смысле этого слова, а о новостях. Ежедневное издание распространяет новости, которые нужны тем, благодаря кому издание существует.
Мадлен не понимала.
– Что… Статьи… за них платили?
– Сразу громкие слова! Газета – такая, как наша, – не может существовать без поддержки, вы же это прекрасно знаете. Когда власти дают такой крупный заем, то считают, значит, экономике страны это необходимо! Вы же не будете упрекать нас в том, что мы патриоты!
– Вы сознательно публикуете ложную информацию…
– Не ложную, эк вы хватили! Нет, мы представляем реальность в определенном свете, вот и все. Другие коллеги, из оппозиционных изданий например, пишут совершенно противоположное, поэтому равновесие и сохраняется! Речь идет о плюрализме точек зрения. Вы еще теперь упрекните нас в том, что мы республиканцы!
Мадлен была уязвлена и стыдилась, что проявила такую наивность. Она вышла, хлопнув дверью.
С рассвета Влади, устроившись у окна и используя разные польские превосходные степени, комментировала пейзаж, в котором, однако, не было ничего особенного. После чего поезд в течение получаса старательно осматривали стрелочники, а затем он пришел на людный и дымный вокзал.
Соланж узнала из телеграммы, что Поля будет сопровождать не его «дорогая мама», а няня. Она сразу изменила свои планы и, вместо того чтобы показать себя в выгодном свете, ожидая их приезда в салоне Принца Савойского, решила сама отправиться на вокзал.
Пребывание великой Галлинато в Италии приводило журналистов в возбуждение, к тому же – по доброй традиции всех оперных див – она была и капризна, и требовательна. Объявив, что отправляется на Миланский вокзал, дива тщательно скрыла личность своего гостя. Репортеры и фотографы решили, что речь идет о новой любовной истории, но никто в нее по-настоящему не верил.
За последние два года Соланж ужасно растолстела и передвигалась медленно. Ее голос и талант не пострадали, что было удивительно, пела она даже все лучше и лучше, стала зрелой, как говорили, достигла вершин своего мастерства.
Итак, она покинула отель в окружении стайки журналистов и репортеров. Сотрудники вокзала из кожи вон лезли, стараясь провести ее через толпу. Когда подошел поезд, она уже стояла на перроне, утопая в белом тюле, с огромной шляпой на голове; вокруг витал сизый дым, она была импозантна, неподвижна, благосклонна и представляла собой идеальный тип женщины-истерички – получились великолепные фотографии. Появление Поля на руках Влади, а затем его усаживание в инвалидную коляску вызвало у журналистов рев ликования. Мелькали вспышки, Поль улыбался во весь рот – наверное, это единственная фотография, где он настолько счастлив. Соланж на коленях, Соланж тяжело ступает, крепко сжимая ладошку своего Пиноккио… Тем же вечером снимки поместили на первые полосы газет, зрители бросились скупать места в Ла Скала, а на черном рынке билеты продавались по баснословной цене.
Поль остановился в двухкомнатном номере, дверь в дверь с комнатой визжащей от восхищения Влади. Когда молодая полька увидела угощение с шампанским, она закатилась счастливым смехом и призывно заулыбалась официанту, о чем менее чем через час стало известно всему отелю.
Через несколько минут пара произвела фурор в ресторане при отеле, где Соланж небрежно отказалась от своего обычного места, подготовленного для нее в центре зала, и устроилась сбоку у огромных зеркал за маленьким более скромным и менее приметным столиком. Там фотографии получатся гораздо более эффектными.
Соланж ела с большим изяществом, но поглощала пугающее количество еды, и трапеза продлилась так долго, что у дивы едва осталось время только на то, чтобы, по своему обыкновению, вздремнуть, дабы переварить пищу, и отправиться в зал, где вечером ей предстояло выступать, за полтора часа до прихода публики.
Они впервые оказались вместе, вдвоем.
Поль заикался мало, Соланж улыбалась. Они говорили об опере, о путешествиях. Она вспоминала свое детство в Буэнос-Айресе (хотя родилась в Парме, ее мама была итальянкой), об отце, владельце табуна перуанских лошадей в долине Лерма, о своих скромных первых шагах в тринадцать лет в маленьком зале Санта-Розы, где за один вечер ей четыре раза предложили руку и сердце.
