Поль мечтательно слушал ее рассказы. Он, один из немногих, знал, просидев в библиотеках в поисках очень старых документов, что Соланж Галлинато, урожденная Бернадетта Травье, появилась на свет в Доле (департамент Юра) и была на самом деле младшей дочерью путевого обходчика, алкоголика, севшего в тюрьму в Безансоне в день ее рождения, – она родилась на три месяца раньше срока, чему способствовало рукоприкладство упомянутого папаши.
Поль серьезно смотрел на нее. С первого же взгляда он заметил в ней огромную печаль, которую всегда чувствовал в ее исполнении. Соланж была грустной женщиной, и это его тревожило и огорчало. Что произошло во время этого обеда, который оказал на Соланж такой эффект, – этого никто никогда не узнал. Может быть, мысли о трагической судьбе персонажей, арии которых она использовала в своем репертуаре, вошли в жесткий резонанс с ее собственной жизнью? Может быть, глядя на маленького несчастного мальчика, она чувствовала, что в ее жизни нет места любви после смерти Мориса Гранде? Может быть, вид ребенка, прикованного к инвалидной коляске, вызвал в ней чувство фатальности и несправедливости? Как знать. Все, что известно, – в тот вечер на репетиции она не смогла долго стоять на сцене и пела сидя. И больше уже не вставала.
Директора Ла Скала охватила паника, он поднялся на сцену справиться о ее самочувствии. Цветов – просто сказала она. Ей принесли груду букетов и корзин, пьедесталы, колонны.
Когда открылся занавес, зрители увидели, что она очень прямо сидит на слегка приподнятом при помощи укрытого сатиновой тканью пратикабля стуле, в окружении роскошных цветов и растений. Можно было подумать, что она поет в ботаническом саду.
Также она изменила порядок арий в программе и больше никогда его не нарушала. Она запела волнующим голосом а капелла, как сделала это когда-то в Париже, начав с «Gloria Mundi»:
В тот самый момент, когда в большом зале театра Ла Скала Поль слушал первые ноты оперы Мориса Гранде, в Париже было девятнадцать часов тридцать минут и его мать читала заголовок статьи в «Суар»:
Мадлен быстро пробежала глазами статью, но ничего не поняла, смысл слов ускользал от нее.
Ей потребовалось более четверти часа, чтобы осознать сообщение и убедиться наконец, что вопреки надеждам всех и каждого бо́льшая часть ее состояния только что пропала.
Леонс, вероятно разорившаяся, пока не показывалась. Мадлен не могла сдержать слез, чем же она поможет подруге, если, скорее всего, ту эта ситуация тоже затронула?
Ей не удавалось представить, как разорение скажется на ее жизни. Меньше прислуги? Да, конечно. От чего еще придется отказаться, ведь в ее жизни нет ничего особенного! Потеря большей части дохода непременно имеет последствия, что-то надо предпринять, но что? Все это очень запутанно. Она подумала о Поле, и это помогло ей собраться с силами. Надо смотреть в лицо действительности. Она позвонила Гюставу Жуберу. Он только что вышел из банка. Она переоделась и вызвала машину.
С собой она взяла экземпляр «Суар», и в полумраке автомобиля заголовок казался ей в два раза больше и страшнее. Стоя в пробке на набережной Сены, она перечитала статьи, и во всех злорадно упоминалось об эйфории, вызванной румынской нефтью на бирже.
Вдруг ее внимание привлек другой заголовок:
Акции упали на 80 %, когда их приобрела французская финансовая организация, которая теперь собирается получить крупнейшую прибыль в истории французской биржи в самые короткие сроки.
Значит, Жубер был прав. Мадлен была потрясена.
Приглушенный свет на сцене Ла Скала окрасился в цвет светлой охры. Соланж прижимала руки к груди.
Спустился Гюстав, спокойный и суровый. На ногах у него были цветные домашние туфли, на плечи, как у верного мужа, накинута домашняя куртка, отделанная шелком.
Мадлен не поздоровалась, горло у нее сжалось. Достаточно было увидеть высокомерие Гюстава, его холодные и пронзительные голубые глаза, которые не выражали ни враждебности, ни симпатии, чтобы понять – в их отношениях перевернута последняя страница.
– Значит, ничего нельзя сделать? – спросила она резко.
– Боюсь, что так, Мадлен…
Она сглотнула.
