Мне вот тоже интересно. Я сделала шажок, чтобы быть ближе и не пропустить ни единого слова.
— Способ вернуть себе дочь раз и навсегда, — победно ответил он. — Поверь мне, зная это, Мелания как миленькая сделает всё, что я ей скажу.
— Ты пугаешь меня, — сказала Марина так тихо, что я едва смогла расслышать. — Ты же не хочешь толкнуть её на преступление?
— Нет, — раздражённо бросил он. — За кого ты меня принимаешь? Мария Звягинцева в прошлом уже совершала преступления, за которые полагается немалый срок. Если Мелания сможет найти этому доказательства и предоставить их суду, то вместе с нашими обвинениями её посадят пожизненно без права на досрочное освобождение.
Мама? Из-за голода сознание начало уплывать. Вцепившись в выступ на стене, я заскользила по полу, чтобы не упасть и не выдать себя, но промахнулась. Выступом оказалась картина, которая сорвалась сразу, как только я на ней повисла. Грохот скрасил пушистый ковёр, но даже такой шум привлёк внимание заговорщиков. Чертыхнувшись, я попыталась подняться.
— И давно ты подслушиваешь? — надменно спросил Роман, сложив на груди руки.
— Сколько надо, — с вызовом ответила я, всё ещё собирая ноги с пола.
— Совсем бесстрашная, да? — он оперся плечом на стенку, и продолжил смотреть, как я поднимаюсь.
— Да я в жизни столько дерьма видела, что тебе и не снилось. Куда тебе до Домогарова с его… — выдохнула я и замолчала.
Зажмурившись, я помотала головой, чтобы избавиться от наваждения.
— Мелания? — Марина вышла из-за спины брата и протянула руки. — Мел, прости, мне жаль…
— Хватит. — Я отбросила её руку и поднялась, держась за стену. — Я хочу знать правду. Всю правду. — Я смотрела то на одного, то на другого и не понимала, что меня так беспокоит в их внешности? Словно что-то ускользало от моего внимания, но было таким явным, что раздражало.
— Какую? — снова выступил Роман.
— Например, почему вы о Никите говорите, как о ком-то несуществующем. Или, в чём именно вы подозреваете мою семью. А ещё, что за пожар, который вас так волнует? И Белоярцевы. — Я нахмурилась заметив, как побледнела Марина и напрягся Роман. — Я вспомнила, что говорила мне мама на дне рождении десять лет назад.
— Мел, не надо, а? — Марина встала между мной и хмурым братом. Её глаза странно блестели. — Пойдём, надо поесть и отдохнуть, эти месяцы нам всем дались тяжело.
— Да что ты говоришь, — рассмеялась я. — Серьёзно? Вам было тяжело? Да ты хоть знаешь, что это такое — знать, что твоего ребёнка могут убить в любой момент или покалечить, и платой за его жизнь являются твои свобода и тело? И что человек, которому ты доверила самое драгоценное, может умереть, если ты попытаешься сопротивляться?! Знаешь? — сорвалась я. — Да нихрена ты не знаешь! Так что не строй из себя сочувствующую, мне не нужны ни ваша доброта, ни жалость. Мне нужна только дочь, и если для её возвращения мне снова надо будет продать себя или душу вывернуть наизнанку — я это сделаю, понятно тебе? — Я с ненавистью посмотрела на неё и не дождавшись ответа — отвернулась.
Какого лешего я здесь распинаюсь? Ведь давала себе зарок никому ничего не рассказывать.
— О чём ты говоришь? — Рома уронил руки и качнулся вперёд.
— О том, что я не сама пошла к Глебу. — Мне было мучительно стыдно говорить об этом, но держать в себе всё это больше не было никаких сил. — Меня похитили, когда я ехала домой, и держали в клетке. И то, что я тогда сказала Никите…
— Что? — Рома встряхнул меня за плечи, и поднял голову за подбородок.
— Неважно. — Я прикрыла глаза, смаргивая слезу. — Он всё равно не хочет меня видеть, так какой толк распинаться здесь перед вами?
— Эм… думаю, нам всем надо успокоиться, — Марина попыталась оторвать руку Романа от моей головы, но у неё ничего не вышло.
Взгляд, которым он меня прожигал, был наполнен злостью, я бы даже сказала яростью. И в этот момент мне очень захотелось спрятаться в какую-нибудь нору, где никто не сможет меня достать и тронуть. Прикосновение его рук обжигало кожу, вызывая дрожь и тошноту.
— Что ты хотела сказать? — он повторил свой вопрос сквозь зубы, заставляя меня снова сжаться от страха. — Говори!
Не могу. Противно от самой себя. Я же никогда не была трусихой, так почему позволяю так с собой разговаривать? Кажется, что часть меня просто рассыпалась на сотни осколков, которые разрывают меня изнутри.
— Рома, ты перегибаешь палку. — Марина выступила вперёд и тронула брата за плечо. — Так нельзя, она только что с больницы. Ей нужно время, чтобы прийти в себя и адаптироваться. Отпусти.
Замедлившись на несколько мгновений, он нехотя разжал пальцы и отпустил мою голову. После этого Роман просто развернулся и ушёл. Из дома. Хлопнула входная дверь, и мне показалось, что где-то даже осыпалась штукатурка, а может быть и лопнула дверная коробка. С такой силой он приложил.
— Марина… — Я захлебнулась от страха и сжалась в комок. — Марин, мне страшно, он… я… я боюсь его, пожалуйста, отпустите меня.
