Надеюсь, что когда-нибудь люди узнают, какие недостойные методы и средства использовались для компрометации меня в ранге Чрезвычайного и Полномочного посла Советского Союза, облеченного доверием высшей государственной власти. Так было не только со мной.
Да простит меня читатель, мне стыдно описывать конкретные факты, ибо кое-кто может подумать, что я измышляю; трудно придумать нечто более чудовищное, а документальных доказательств у меня, к сожалению, нет. Очную ставку не проведешь. Где они — вершители тех недобрых дел? Детей их жалко, зачем им знать о мерзостях своих отцов?!
Прощался я с Австралией, зная, что никогда более не увижу кенгуру, скачущих вдоль эвкалиптовых лесов, черных страусов эму, гордо вышагивающих по пустынным песчаным равнинам, медвежат коала, с виду находящихся в постоянном сне, акул, скользящих в прибрежных океанских водах, и многое-многое другое.
Сидя в первом классе самолета авиакомпании «КВОНТАС», я знал, что это мой последний рейс. Так оно и случилось. У человека все-таки развито предчувствие…
Москва встретила меня пышным летом. Было жарко, душно. Лишь к вечеру спустилась прохлада. Но мне все было в радость. Я — дома!
Посетил А.А. Громыко, который поблагодарил меня за проделанную в Австралии работу. Сказал, что мои телеграммы были столь интересны, что некоторые даже зачитывались вслух на заседании Политбюро. Андрей Андреевич посоветовал мне немедленно уйти в отпуск, ибо в Москве из высшего руководства, от кого зависит мое назначение на новую работу, никого, кроме Кириленко, нет. Позвонил управляющему делами министерства и дал указание, чтобы мне как можно быстрее оформили санаторные путевки. Я поблагодарил Андрея Андреевича за заботу. Тогда я не придал значения его настойчивой рекомендации побыстрее уехать из Москвы отдыхать. К сожалению, смысл этой рекомендации я пойму чуть-чуть позже.
Никаких замечаний в мой адрес не было и со стороны товарищей из Центрального комитета партии. Это было в последних числах июля 1972 года.
2 августа 1972 года Комитет партийного контроля при ЦК КПСС исключил меня из рядов Коммунистической партии Советского Союза.
С тех пор прошло долгих тридцать три года. Но те считанные часы четырех летних дней — 28 и 29 июля, 1 и 2 августа, — когда меня вызывали в «Большой дом» по сфальсифицированным в своей сущности материалам, положенным в основу персонального дела, стоят передо мной, как будто все было вчера. Считанные часы четырех дней были «подарены» мне «на всю оставшуюся жизнь».
Это песня из одноименного телефильма о ежедневном подвиге врачей и медсестер санитарного поезда, через души которых пролегла Отечественная война. Фальсификаторы, исключая меня из партии, забыли, что и сквозь мое сердце тоже пролегла война. Она закалила меня, как и героев этого телефильма, и замечательного фильма «Белорусский вокзал», людей тоже моего поколения, — «на всю оставшуюся жизнь». И эта фронтовая закалка стала моей целительной повязкой. Я не сломался. Не сдался. Выжил. Жернова власти, сквозь которые меня протащили, не изменили мою сущность. Я все равно не стал бы соучастником тех, кто привел общество к стагнации. И тем горжусь. Повинен я в том, что не выступил публично против прямых виновников этой народной драмы. Ждал, когда придет время… И в этом каюсь.
День первый. Прошло несколько дней после встречи с А.А. Громыко. Потихоньку я начал собираться в отпуск. Но вдруг утром 28 июля позвонил мне домой М.И. Елизаветин, представившийся как контролер Комитета партийного контроля при ЦК КПСС. Он сказал, чтобы я зашел к нему в КПК.
— По какому поводу?
— В КПК при ЦК КПСС на вас поступили материалы.
— Какие материалы?
— Придете — узнаете. Я вас жду.
Собрался и пошел. Какие материалы могли прийти на меня? Думал-думал — так ничего и не придумал.
М.И. Елизаветина я немного знал по комсомольской работе и знал его старшего брата, с которым работал в нашем посольстве в Пекине.
Встретил меня контролер Елизаветин весьма сухо, даже отчужденно, как будто бы я совершил что-то ужасное, в чем он, контролер, совершенно уверен. Не глядя на меня, он достал из письменного стола жиденькую папочку, погладил ее и сказал: «На вас в КПК при ЦК КПСС поступили материалы, с содержанием которых мне поручено вас ознакомить и потребовать по ним объяснений».
По характеру приема меня Елизаветиным, по всей его чиновничьей раздутости я понял, что с ним «шутить» нельзя. Он, зная, что многих бывших комсомольских работников убирают из центральных партийных и государственных учреждений, будет из кожи вон лезть, дабы заслужить милость поручивших ему сработать на меня персональное дело. «Служит по декрету — живет по секрету» — пришла мне на ум поговорка, ходившая в ту пору по Москве, и я, наверное, заулыбался, потому что Елизаветин, о чем-то хотел меня спросить, но, очевидно, передумал и стал перебирать бумаги, лежащие в папке, означающей отныне «персональное дело» Месяцева Н.Н. — кандидата в члены ВКП(б) с сентября 1939 года, члена партии с мая 1941 года.
