Во второй раз я был вызван к первому заместителю председателя Совета Министров СССР опять ночью. Опять были зашторены все окна огромного кабинета, опять горела настольная лампа, свет которой бликами отражался в пенсне сидящего на торце стола, опять расстегнутая до пупа белая сорочка с закатанными до локтя рукавами и те же мясистые пальцы, перебирающие какие-то бумаги.
— Начнем работать? — спросил Берия.
— Я убедительно прошу вас, товарищ первый заместитель Председателя Совета Министров, разрешить мне продолжить учебу в Академии общественных наук.
— Это окончательное мнение?
— Да.
— Ну и иды отсюда. Походишь с котомкой по Москве. Пособираешь мылыстыню.
Я ушел. Страха не было. Да и не могло быть, после всего уже пережитого в жизни.
Ушел из дома № 2 на Лубянке, чтобы никогда туда не вернуться — ни в каком служебном качестве.
Органы государственной безопасности — самое острое орудие власти. Они решают судьбу человека, судьбы людские. Дабы органы были безукоризненно честны перед своим народом, они должны быть поставлены под его контроль, а для этого в государстве нужна настоящая, советская, социалистическая демократия — не на словах, а на деле, при всенародной гласности. Народ мудр. Он знает степень открытости государственных тайн и не навредит собственному государству, а стало быть, самому себе. Советские органы государственной безопасности призваны научиться беречь человека, а значит, и общество. И к этому есть один верный путь — превентивная (предупредительная) воспитательная работа с теми, кто свернул с честного пути, работа, требующая искренности, упорства, последовательности.
С такими примерно мыслями я покидал дом № 2 на Лубянке, рассчитывая на то, что, несмотря на угрозы первого заместителя Председателя Совета Министров СССР, члена Политбюро ЦК ВКП(б), советская власть, мое поколение, друзья не дадут мне погибнуть и потащить за собой в яму жену, детей.
Судьба распорядилась так, что в это самое растреклятое время нам с Аллой явилась и большая радость — родился второй сын, нареченный Алексеем.
В своей вере в нравственную красоту и бесстрашие своих товарищей и друзей я не ошибся. Силой своего духа, бескорыстием и тактом они поддерживали меня. Не дали сломаться. Второй секретарь ЦК ВЛКСМ Александр Николаевич Шелепин знал обо всем происшедшем со мной.
Знал все до последней точки и мой друг Иван Петрович Бурмистров. Он поселил меня с семьей на отведенной ему даче в поселке Быково в сорока километрах от Москвы. Деньгами поддерживал меня ЦК ВЛКСМ. Но дороже денег было воистину братское отношение Ивана Бурмистрова, его жены Виталии Павловны ко мне и моим домочадцам. Милые, родные мои Бурмистровы, земной вам поклон за почти полувековую дружбу.
Да и со стороны других комсомольских работников, проживавших в поселке, я постоянно чувствовал участие и поддержку. Днем я бродил с семейством по окрестностям, а вечером, когда Иван и остальные приезжали с работы, вели длинные беседы о житье-бытье.
Мои обращения по поводу возвращения в академию наталкивались на глухую стену, точно так же и по работе в адвокатуре. Друзья рекомендовали не торопить судьбу.
…И — о радость! Получаю записку от Александра Николаевича Шелепина: «Николай, Лаврентия посадили. У тебя всё в порядке».
Решением Центрального комитета партии я был восстановлен в аспирантуре Академии общественных наук. 12 июня 1953 года, спустя полгода (но каких!), я снова переступил порог академии. В ее стенах ничего не изменилось, все шло по заведенному порядку: лекции, семинары и самостоятельная работа над источниками, вечера отдыха, встречи, партийные собрания (меня даже не успели переизбрать на посту секретаря партбюро кафедры).
И вместе с тем появилось нечто новое — ожидание перемен. Арест Берии, освобождение незаконно арестованных врачей, перемещения в высших эшелонах власти в центре и на местах создавали ощутимую цепь явлений, звенья которой хотелось бы протянуть до коренных перемен в обществе. Но их не было, перемен. Ждали, а все оставалось, в сущности, без изменений. И Светлана Сталина, как и до кончины своего отца, уходила в самый конец коридора на втором этаже, садилась там на диванчик, доставала из портфеля какую-то еду и не торопясь ела, а уборщицы, как и раньше, когда еще был жив отец Светланы — Сталин, смотрели на все это и умилялись.
Мое возвращение на учебу товарищи по кафедре встретили как само собой разумеющееся. Мне предстояло наверстать упущенное, чем я вплотную, не разгибаясь, и занялся.
М.А. Аржанов, мой «научник», не жалел своего времени на меня. Мы подолгу и в академии, и у него дома на Ленинском проспекте, обсуждали различные проблемы общей теории государства и права, теории марксизма-ленинизма. И, естественно, те из них, которые, что называется, лежали на поверхности нашей действительности и требовали своего осмысления.
