— Мы требуем немедленно отдать нам деньги!
Представитель профсоюза, здоровый горбоносый бородатый мужчина говорил на фаттахе с резком гортанным акцентом, сглатывая окончания, что делало его речь малопонятной — по крайней мере, для Пиреша Бхарана. Фаттах инженер зубрил по древним, еще бумажным учебникам, ни один из которых не подготовил его к местному произношению. Дома в Маньяхе ему вполне хватало поллаха и иногда тарси, которому его иногда обучала двоюродная сестра Майла, прелестное, но взрывоопасное произведение отца-гулана и матери-тарсачки. Один Турабар знает, где она снюхалась с Панариши и как оказалась торговым представителем Сураграшской республики в Грашграде, но за нынешнее положение Пиреша благодарить следовало только ее. Ну, и самого Пиреша, разумеется. Стоило ему пять лет учиться на стройфаке Грашградского университета и еще два года дышать фабричными дымами княжьего Субракана, чтобы здесь и сейчас разбираться с толпой грязных сапсапов, даже не умеющих общаться по-человечески?
Нет, не поймите неправильно — он любил свое дело и был готов мириться с разумными неудобствами, ей создаваемыми. Он не протестовал ни против комаров, шутя протыкающих хоботком плотную рубашку, ни против ночного верещания древесных лягушек, иногда не дающего уснуть, ни против отдающей фильтрами и чистящими химикатами воды, ни даже однообразного меню — каша из джугары дважды в день, а на третий раз — колобки из вареного риса и комэ, стремительно вошедшие в местный обиход с легкой руки восточников, ни против спального мешка, брошенного в лучшем случае на плохо оструганную лежанку под тентом. Он знал, что профессия инженера-дорожника накладывает свои ограничения, и что жить в тепле и комфорте постоянной квартиры ему не светит. Но разбираться с идиотскими требованиями о выплате денег — на такое он не подписывался.
Почему они вообще прицепились к нему? Шли бы к своему разлюбезному Палеку Мурацию и требовали от него. Он управляет проектом, к нему все претензии. И на фаттахе говорит так, словно знает его с рождения, даром что катониец.
И, кстати, куда он запропастился?
— Мы требуем немедленно отдать нам деньги! — повторил "представитель профсоюза". — За пятнадцатый, шестнадцатый, первый и второй периоды.
Считая, он загибал пальцы, чтобы не сбиться. На взгляд Пиреша, на профсоюзного деятеля местный заводила походил примерно так же, как и местные рабочие на настоящих. То есть — никак. Небось, еще недавно грабежом на большой дороге промышлял, а теперь туда же — законности требует! То-то он ночами наиболее активен. Привычнее, небось.
— Второй период еще не кончился, — буркнул Пиреш. — За него — только в следующем.
— Тогда за пятнадцатый и шестнадцатый! — для убедительность детина показал два растопыренных грязных пальца. — И еще за первый. По три тысячи вербов за период. Каждому! Верно?
Он оглянулся за столпившуюся за ним толпу из трех десятков рабочих в перепачканных комбинезонах.
— Слушай, сан Сирхан, что ты ко мне пристал? — раздраженно спросил гулан. — Я деньгами не заведую. Я за работами наблюдаю. За деньгами к момбацу сану Палеку. Он отдаст.
— Ты главный, момбацу сан Пиреш! — заупрямился сапсап. — Ты деньги раздаешь. Ты плати!
— Я раздаю деньги, которые мне дает момбацу сан Палек. Своих у меня нет.
— Нам нужны деньги. По три тысячи за период! — упрямо повторил гулан. — Мы работали, вы не заплатили. Нам кушать хочется.
Пиреш про себя помянул мужской уд Турабара. Профсоюзник мало того, что тупой, но еще и настырный.
— У меня нет денег, — повторил он. — Приедет момбацу сан Палек — у него просите.
— Тогда мы не работаем больше! — сердито крикнул сапсап. — Мы уходим! Все!
Пиреш только пожал плечами. На его памяти рабочие вот так вот уходили раз пять, и каждый раз возвращались. Им попросту некуда было деваться. В горном Тмиталлахе другой оплачиваемой работы не найти, а горбатиться на с трудом отвоеванных у джунглей делянках кумара и комэ не хотелось никому.
И тут сквозь шум реки в Каварском ущелье он расслышал далекий, но такой желанный звук.
Мотор джипа.
— Момбацу сан Палек едет, — сказал инженер, резким хлопков казнив у себя на щеке особо наглого комара, не отпугнутого запахом репеллента. — Сейчас он все объяснит.
Рабочие возбужденно загомонили и запереглядывались. Факелы заволновались, очерчивая в ночном воздухе огненные круги и волны.
— Пусть объяснит! — угрожающе рявкнул Сирхан. — А то мы его!..
Он махнул в воздухе кулаком. Пиреш хмыкнул и отошел под навес, где и устроился на деревянной лавке рядом с молчащим сейчас электрогенератором.
Джип подъехал через минуту. Палек всегда гонял, словно на авторалли, рискуя на каждом повороте вылететь с дороги или врезаться в дерево. Однако же ни разу не вылетел и не врезался. Вот и сейчас он, сверкнув фарами в ночной темноте и ненадолго ослепив всех дальним светом, резко затормозил в метре от толпы и выпрыгнул через дверцу джипа, даже не удосужившись ее отворить.
