В периоды бесплодия следовало бы впадать в круглосуточную спячку и, вместо того чтобы тратить силы на унижения и злобу, экономить их.
Только на три четверти безответственный человек может вызывать восхищение, которое не имеет ничего общего с уважением.
Сильная ненависть к людям имеет то существенное преимущество, что, исчерпав себя самое, позволяет относиться к ним с терпимостью.
Я плотно закрываю ставни и укладываюсь в темноте. Внешний мир обращается во все менее ясно различимый шум и наконец вообще исчезает. Я остаюсь наедине с собой, но… в том-то и загвоздка! Были же в мире отшельники, которые всю жизнь вели диалог с самым сокровенным в своей душе! Почему я не могу последовать их примеру, почему мне недоступна эта последняя из возможностей, позволяющая соприкоснуться с заветной частью собственной сущности? Если и есть что-то, что действительно важно, то это именно разговор с собственным «я», переход к внутреннему «я» и обратно, но он обретает значение, только если практиковать его постоянно, так, чтобы в конце концов просто «я» растворилось в сущностном «я».
Даже в ближайшем окружении Бога имелись проявления недовольства, о чем свидетельствует мятеж ангелов – первый в истории мятеж. Очевидно, на всех уровнях творения ни одно создание не может простить другому его превосходства. Как знать, может быть, существуют даже
Добродетели не имеют собственного лица. Они безличны, абстрактны, условны и изнашиваются раньше, чем пороки, которые благодаря своей жизненной силе с возрастом становятся только более рельефными и гнусными.
«Боги наполняют собой все вокруг» – так на заре философии учил Фалес. Сегодня, когда настали сумерки философии, мы имеем полное право заявить – не только ради соблюдения симметрии, но просто из уважения к очевидности этой истины, – что «ни в чем нет и следа богов».
Я был единственным посетителем этого деревенского кладбища, когда там появилась беременная женщина. Я сейчас же ушел прочь – лишь бы не смотреть на эту носительницу трупа, лишь бы не думать о контрасте между этим агрессивно выпирающим животом и стертыми могилами, между лживым обещанием и тем, чем кончаются всякие обещания.
Желание молиться не имеет ничего общего с верой. Оно проистекает из совершенно особого состояния подавленности и сохраняется до тех пор, пока не проходит эта подавленность, даже если и сами боги, и воспоминание о них успели навсегда исчезнуть.
«Всякое произнесенное слово может надеяться только на неуспех» (Григорий Палама).
Столь радикальное осуждение любой литературы могло принадлежать только мистику, то есть человеку, профессионально исследовавшему Невыразимое.
В античности многие, особенно среди философов, прибегали к добровольной асфиксии – задерживали дыхание, пока не наступала смерть от удушья. Этот чрезвычайно элегантный и очень практичный способ самоубийства исчез без следа, и нет никакой уверенности в его возможном возрождении.
Говорено и переговорено: идея судьбы, подразумевающая какое-то изменение, какую-то историю, неприложима к неподвижному существу. Следовательно, нельзя говорить о «судьбе» Бога.
В теории это действительно верно. Но на практике мы только этим и занимаемся, особенно в эпохи, когда рушатся верования и шатаются основы веры, когда не остается ничего, что могло бы противостоять времени, когда сам Бог оказывается затронут всеобщим упадком.
Как только мы начинаем
Жизнь – ничто; смерть – все. Между тем не существует ничего такого, что можно было бы назвать смертью независимо от жизни. Но именно это отсутствие четко определимой реальности и автономии и делает смерть универсальной. У нее нет собственной области, она повсеместна, как и все, чему не хватает идентичности, границ и содержания; она есть наглая бесконечность.
Эйфория… Привычное настроение и следующие за ним мысли под влиянием какой-то неясной силы покинули меня, и я оказался во власти необъяснимого ликования. Подобную беспричинную радость, подумал я, должны испытывать люди, погруженные в дела или борьбу, люди,
К чему расцвечивать подробностями то, что не требует никаких комментариев? Текст с объяснениями перестает быть текстом. Мы переживаем каждую идею, а не расчленяем ее на составные части; мы используем ее в своей борьбе, а не описываем этапы ее становления. История философии есть отрицание философии.
