Несчастье – пассивное, навязанное другими состояние, тогда как проклятие предполагает некий отрицательный выбор, а следовательно, содержит некую идею миссии, внутренней силы, совсем не обязательно присутствующую в несчастье. Проклятый человек – или целый народ – явление совершенно другого порядка, нежели человек (или народ) просто несчастный.
История в собственном смысле слова не повторяется, но поскольку число иллюзий, которые способен испытывать человек, ограничено, то эти иллюзии все время возвращаются к нему под другой личиной, придавая самой облезлой мерзости вид новизны и лакируя ее новым трагизмом.
Разрушение выглядит подозрительно именно потому, что разрушать так легко. Кто угодно способен достичь вершин в этом деле. Впрочем, разрушать что-то вне себя все-таки легче, чем заниматься саморазрушением. Что объясняет превосходство падших над агитаторами и анархистами.
Если б мне привелось жить на заре христианства, боюсь, я поддался бы его очарованию.
Как же я ненавижу этого исполненного любви ко всем фанатика, который якобы существовал, и как корю себя за то, что два тысячелетия назад примкнул бы к нему.
Разрываемый между склонностью к насилию и горьким разочарованием, я чувствую себя точно так же, как террорист, твердо решившийся на какое-нибудь покушение и остановившийся на полпути, чтобы почитать Екклесиаста или Эпиктета.
Если верить Гегелю, человек может стать полностью свободным только «в окружении мира, им же и созданного». Но ведь именно это он и сделал, и при этом добился таких цепей и такого рабства, каких еще не бывало.
Жизнь может стать терпимой только в том случае, если человечество распрощается с последней иллюзией, полностью избавится от заблуждений и будет
Все мои мысли и чувства неразрывно связаны с практическим упражнением в антиутопии.
Человек недолговечен на земле. Он скоро выдохнется, и ему придется заплатить за свой слишком оригинальный путь. Допущение, что он может еще долго тянуть свою лямку и кончить добром, противоестественно. Подобная перспектива настолько печальна, что представляется вполне правдоподобной.
«Просвещенный деспотизм» – это единственный режим, способный прельстить свободный ум, который не желает соучаствовать в революциях, поскольку перестал ощущать себя даже соучастником истории.
Каждый раз, когда я сталкиваюсь с
Где бы впервые ни появились представители цивилизованных народов, коренное население относилось к ним как к злобным существам, призракам, выходцам с того света. Никто и никогда не воспринимал их как
Если бы каждый из нас «понял», история давно бы завершилась. Но мы биологически, сущностно не способны «понимать». И даже если бы поняли все, кроме одного человека, история продолжалась бы только из-за него и его ослепления. Из-за одной-единственной иллюзии!
Икс утверждает, что мы приблизились к окончанию «космического цикла» и скоро все рухнет. Он не сомневается в этом ни минуты.
В то же самое время он – отец семейства, и семейства многочисленного. Что же это за извращение, заставляющее человека с подобными взглядами швырять в мир ребенка за ребенком? Если уж ты провидишь Конец, если ты твердо веришь, что он не за горами, если ты даже чаешь его прихода – тогда уж жди его в одиночестве.
Мудрый Монтень не оставил последователей; истеричный Руссо до сих пор продолжает смущать народы.
Мне по нраву только такие мыслители, которые не вдохновили ни одного трибуна.
Флорентийский собор 1441 года принял указ, согласно которому язычники, евреи, еретики и схизматики ни в коем случае не удостоятся «жизни вечной» и все без исключения, кроме тех, кто перед смертью обратится в истинную веру, отправятся прямиком в ад.
Только в те времена, когда Церковь проповедовала столь чудовищный вздор, она и оставалась Церковью.
Ни один институт не может быть сильным и жизнеспособным, если не отбрасывает все, что не является его органичной частью. К сожалению, то же самое распространяется на народы и политические режимы.
Человек серьезного ума, честный перед собой, не понимает и ничего не может понимать в истории. Зато история прямо-таки создана для того, чтобы дарить наслаждение желчному эрудиту.
Неизъяснимую сладость доставляет мне мысль о том, что быть человеком означает родиться под несчастливой звездой, что все, что ты предпринимаешь и собираешься предпринять, обречено на провал.
Плотин подружился с одним римским сенатором, который отпустил на волю всех своих рабов, отрекся от имущества, а сам жил и питался у друзей, потому что у него ничего не осталось.
