— Понятия не имею, что ты тогда сделала со мной под этим грёбаным фонарём у себя во дворе, — усмехнувшись, медленно произносит Пётр. — Приворожила? Околдовала? Заморочила голову? Как ещё объяснить то, что уже через секунду я был готов идти за тобой хоть на край света? В тебе всё было… не так. Болтала о воображаемой собаке, рисовала ручкой узоры на пальцах, тащила домой уродливые растения, ела ананас с перцем, презирала Новый год, но при этом радостно загадывала желания. Краснела, будто школьница, и трахалась, будто…
— Но ты ушёл.
Пётр переводит на меня взгляд, спокойный и мягкий.
— Ты хотела, чтобы я ушёл.
Быстро целует мои пальцы, встаёт, шлёпает босыми ногами на кухню и в полумраке достаёт из шкафа бутылку с янтарной жидкостью, щедро плещет в пузатый бокал. Пересаживаюсь в угол дивана, подобрав под себя ноги, и обнимаю мягкую подушку спинки, следя за его действиями.
Это правда. Я хотела, чтобы он тогда ушёл. Потому что не могла поверить, что мужчина с внешностью греческого бога и лучшими поцелуями на свете, по памяти цитирующий моих любимых писателей и так органично смотрящийся на моём диване с кружкой дешёвого шампанского в руках, захочет остаться. Так не бывает. Одна ночь под залпы фейерверков бывает, всё остальное — фантастика.
— Но желание вернуться к тебе и коснуться тебя было настолько оглушающим, — продолжает Пётр, — что у меня не оставалось другого выхода, как взять и приехать. И молиться, чтобы ты не прогнала. И ты не прогнала. Пустила. Разрешила быть с тобой. А уж каким героем я себя чувствовал, когда привёз тебя сюда и ты согласилась остаться.
Он снова усмехается, опирается спиной о столешницу, делает глоток и задумчиво смотрит на бокал.
— В тебе всё было не так, Ась. И мне нравилось это всё. А ещё нравилось, как ты смеялась над моими идиотскими шутками, как громко сопела, когда утыкалась мне в шею. Как забавно пританцовывала, когда варила кофе по утрам, думая, что я не вижу, а потом приносила чашки в постель и дула на них, чтобы разбудить меня ароматом. Как ловко двигала бёдрами, когда сидела на мне сверху, закрывала глаза, сжимала свою грудь руками и сквозь стоны продолжала рассказывать про битников. Как хваталась за кошелёк каждый раз, когда нам привозили еду, и как морщила нос, когда я снова не давал тебе заплатить. Мне нравилось, что ты молча поливала мой цветок и кормила моего кота. Что ты мгновенно находила себе занятие, стоило мне отвлечься на чтение новостей или почты, не ныла и не требовала внимания. Мне нравилась ты вся. Целиком.
Я несмело улыбаюсь, гоняя в памяти эпизоды из тех новогодних каникул. Не думала, что все те мелочи, на которые я не обращала внимания, были так для него важны. Я вообще только вчера начала осознавать, что кто-то может увидеть французскую небрежность в моей заурядности и найти целую вселенную в моей обыденности. Пожалуй, мне ещё потребуется время, чтобы с этим смириться, а пока я слежу взглядом за Петром, который обходит диван и садится, вытягивает ноги, откидывает голову на спинку и поднимает глаза к потолку. Протягивает мне бокал, я беру и делаю крошечный глоток.
— Только ты никогда не была полностью, на все сто процентов рядом.
Виски обжигает гортань, но я мгновенно забываю об этом неприятном ощущении, потому что дурное предчувствие, вызванное его словами, внезапно сковывает суставы.
— Временами ты погружалась куда-то глубоко в себя, что-то там усердно обдумывала, но когда я спрашивал, лучезарно улыбалась и мастерски переводила тему. Не задавала вопросов — нет, ты могла часами расспрашивать меня о путешествиях или музыкальных предпочтениях, но ни разу не спросила, чем я занимаюсь, моя ли эта квартира и как прошло моё детство. А подобные вопросы от меня ловко избегала. Помнишь, что ты ответила, когда я спросил, какое у тебя полное имя? Та, которая не умеет парковаться. Нет, это звучит занятно, я не спорю, но… Но словно это была та часть тебя, которая для меня не предназначалась. Потому что я чужой. Случайный человек без имени — сначала ты не спросила, а узнав, будто бы сразу забыла и никогда по нему меня не называла. Я… Я пытался вытащить тебя в бар и похвастаться перед Надей и Мишаней, но ты так настойчиво утащила меня в постель, что об этом быстро забылось. Не то чтобы я был против, нет, но ты будто обрубала все связи с реальным миром. С азартом отдавала тело, но не желала пускать меня в душу. Казалось, что для тебя это всё лишь незначительное новогоднее приключение. А я потерял голову.
Пётр замолкает, а мне хочется кричать, что всё было не так, что я не могла так себя вести, я же тоже тогда потеряла голову, я пустила его себе под кожу, я… Но что, если… Что, если я не осознаю не только свою привлекательность, свои добродетели, но и свои… пороки?
