— Ась, я не еврей. Ну, то есть, где-то там, возможно, и есть три капли еврейской крови максимум, и очень далёкие предки евреи тоже есть, но родители русские. Просто так сложилось, что живут в Израиле. Я никаких нежных чувств к этой стране не питаю. А вот Надя любит, помнит, скучает. Замуж вон за Когана вышла, и Наташку, кстати, по документам Талья зовут, но она, когда мелкой была, отказывалась отзываться на Ташу, хотела, чтобы имя начиналось с «На», как у мамы. А ещё мы с тобой, как истинные алкоголики, при слове «пенка» представляем пиво, да? А Надька — пенные волны Средиземного моря на пляжах Тель-Авива. И все вместе притворяемся, что речь идёт о кофе.
Пётр усмехается и задумчиво отводит взгляд в сторону.
— Сейчас она может позволить себе повесить над рабочим столом в подсобке портрет Нетты[1] вместо президента и язвительно отвечать на вопросы проверяющих. А раньше было хуже.
На мгновение он напрягается, сводит брови, глаза чернеют, и я узнаю эту боевую стойку. Я видела её при нашем знакомстве, видела и пару недель назад, когда заходил Кирилл. Стойка парня из «Моссада», всегда готового защищать кого-то важного для себя.
— Откуда у тебя шрам над губой? — спрашиваю я, хотя уже на сто процентов уверена в ответе. Сама догадалась, как когда-то и хотела, а теперь лишь высыпала свежий ворох ниток на ткацкий станок.
Пётр хмыкает.
— Всё детство и школьные годы нас дразнили. Называли жидами. Понятно, что дети подхватили незнакомое ругательство от взрослых — и вперёд. Но Надька очень переживала, а я был мелким дураком, который не мог спокойно наблюдать, как травят хорошую девчонку, которая всего-то хочет быть чуть больше еврейкой, чем она есть, но думал, что проблемы решаются только кулаками. Так и лишился пары зубов.
Тяжело вздыхаю, поджимаю губы и на секунду прикрываю глаза. Совсем не хотелось верить, что в современном цивилизованном обществе, где на каждом углу кричат о толерантности, такой ужас по-прежнему происходит. Но у меня ещё остались вопросы.
— А что означает надпись на твоей татуировке?
Пётр машинально кладёт ладонь на внутреннюю сторону плеча и снова смотрит на меня.
— Да это вообще глупость, излишний пафос и юношеский максимализм в худшем его проявлении, — отмахивается он, но я настойчиво требую ответа взглядом, и он сдаётся. — Там написано «Гам зе яавор». Знаешь притчу о царе Соломоне и кольце? На котором снаружи была надпись «Всё проходит», а внутри…
— «И это пройдёт», — заканчиваю я.
Пётр кивает.
— Так на мне и написано.
Если было бы можно физически ощутить чужую боль, я бы сейчас упала на пол и сгорела фениксом дотла. Но я лишь снова глубоко вздыхаю, медленно и шумно.
— Ты общаешься с родителями? — спрашиваю.
— Созваниваюсь с отцом. Иногда.
— А мать?
— У неё всё хорошо. Думает, что у неё нет детей, как она всегда и хотела.
— Мне… мне очень жаль.
— Не грусти, малыш, — улыбается Пётр, упираясь локтями в стол. — Не таким уж оленем я и вырос.
— Ты вырос замечательным, — улыбаюсь я в ответ.
Мне хочется ещё раз прокрутить все его откровения в голове, поразмышлять над ними, по-настоящему всем сердцем погрустить, а потом записать Петьку в длинный список людей с изломанным детством. Мне уже начинает казаться, что таких, до сих пор нуждающихся в крепких тёплых объятиях, большинство. Но я не успеваю, потому что Пётр тихо и очень осторожно спрашивает:
— Ась, расскажешь про своих родителей?
И я… Я дёргаюсь, натягиваюсь всем телом и замираю. Сжимаю челюсти и опускаю глаза. Молчу несколько секунд, потом нескладно ударяю ногтями по столешнице и делаю пару шагов назад. Окидываю кухню взглядом, останавливаю его на раковине и опрометью к ней несусь, максимально беспечно интересуясь:
— Ну как, починил кран?
— Я его не… — начинает Пётр, но я уже хватаюсь за вентиль, резво его поворачиваю, и мне в лицо летят брызги холодной воды.
Вздрагиваю, разве что не визжу, вскидываю руки и осоловело смотрю на Петра, который подскакивает к раковине и быстро перекрывает воду.
— Я его починил, — поясняет он, глядя, как с моих волос падают на пол капли. — Но неправильно. И стало ещё хуже. Но прежде чем переделать, я решил прерваться на пожрать. Ну и потом…
— Вот ты рукожоп! — в сердцах восклицаю я и начинаю громко смеяться.
— Я же собирался переделать! — защищается он, тоже посмеиваясь, и протягивает мне рулон бумажных полотенец.
И пока я вытираю волосы, лицо и рубашку, добавляет ласково:
— А ты глупыш. Могла бы просто сказать, что не хочешь об этом говорить, а не бросаться в фонтан, как вэдэвэшник.
Киваю, просто согласно киваю, а Пётр протягивает руку, чтобы убрать прилипшую к лицу прядь волос. Касается кончиком пальца моей щеки. И тут меня бьёт током.
А когда я поднимаю на него глаза, понимаю, что его тоже ударило.
И между нами сейчас, чёрт подери, не по-детски искрит, будь неладна Сонька с её дурацкими клише!
