Дербачев засунул руки в карманы плаща. Глаза успели привыкнуть к темноте, лужи под ногами черно отсвечивали. На этом месте несколько веков назад стоял дремучий лес. А в Острице, с зажатыми в зубах камышинами, таились славянские воины. На Вознесенском холме при установке памятника Неизвестному обнаружены остатки их поселения.
Все ползло из-под ног, и не за что зацепиться. Его вроде бы и не тронули — хитро завинчено. А ведь уборка не ждет. Горизову хлеба, конечно, хватит. Ему о поставках заботиться нечего. Только кричим о бдительности. Но этих людей он знает, тут он не уступит, черта с два.
Дербачев перекусил мундштук папиросы, выплюнул. Да, интересно, сколько они могли просидеть с камышинами под водой?
— Николай Гаврилович, — услышал он настойчивый голос Дмитрия и через силу разжал зубы:
— Возвращайся домой. Разбираться будем.
— Что ей сказать, Лобовой?
— Что бы ты ни сказал, ей не станет спокойнее. Пусть ждет.
— Вы серьезно?
— Вполне. Уговори ее вернуться домой. Пусть никуда здесь не ходит. Так лучше.
— Николай Гаврилович…
— Ты меня слышишь, Поляков? Я знаю, что говорю. Иди. Будет нужно — найду тебя.
— Да, конечно.
— Поляков! — окликнул Дербачев, когда тот пошел, и Дмитрий вернулся. — Слушай, Дмитрий, веди себя спокойно, понял? Работай. Ты меня понял?
— Стараюсь.
— Силы нужно беречь.
Дмитрий пожал протянутую холодную руку и молча зашагал — в промокших ботинках чавкала вода.
Дербачев вернулся в обком, не раздеваясь, взял телефонную трубку. Набрал номер.
— Это — Дербачев. Мне генерала Горизова. Дежурный? Простите, не расслышал. Особое задание? Дней десять — пятнадцать? Так. Попрошу разыскать полковника Иванюхина и передать ему. Прошу срочно зайти в обком. Да, срочно, срочно.
Дербачев положил трубку. Он уже во всем видел тайный, скрытый смысл. И в аресте коммунистов — председателей колхозов — без его ведома, и в отсутствии Гори-зова, и в тоне дежурного, который, как показалось Дербачеву, отвечал заученными фразами.
Иванихин явился через полчаса — в хорошем штатском сером костюме, выбритый, с большим кожаным портфелем, раздутым от бумаг.
— Разрешите? — спросил он, внося портфель с медными застежками раньше себя. — Приветствую, Николай Гаврилович. Прибыл.
— Садитесь, Иванихин. Вы не сможете объяснить, где Горизов?
— Пути начальства неисповедимы, — улыбнулся полковник, устраивая портфель на коленях. — Генерал Горизов на особом задании. Мне поручено информировать вас. За время вашего отсутствия вскрыто большое дело. — Полковник оглянулся. — Нас никто не может здесь слышать?
Дербачев закурил, придвинул папиросы полковнику. Иванихин поморщился, жалостно вздохнул:
— Никак нет — бросил месяц тому назад. Знаете ли, желудок.
— Болит? — поинтересовался Дербачев, с видимым наслаждением попыхивая дымом.
— Эскулапы признали язву. — Иванихин опять поморщился, неожиданно весело поинтересовался — С фильтром курите, Николай Гаврилович?
— Нет, обычные.
— И зря, Николай Гаврилович. Настоятельно рекомендую.
— Учту, спасибо. А теперь скажите, полковник, на каком основании, да еще в разгар осенних работ, вы арестовываете председателей без ведома обкома? Горизов в самом деле в отъезде?
— Так точно, уехал в район, три дня тому назад в Белковом был. С тех пор сведений не имею.
— «Не имею»! Черт знает что! — Дербачев дал волю сдерживаемому гневу. — Арестованы Лобов, Потапов — председатели лучших в области колхозов.
— Дело серьезнее, чем вы думаете, Николай Гаврилович. Вас не хотели отвлекать от уборочной кампании, хотели поставить в известность, когда картина прояснится совершенно.
— А конкретнее?
— Если вы располагаете временем, я обстоятельно доложу. — Иванихин отставил локоть и взглянул на часы. — На это потребуется час.
— Говорите.
Дербачев слушал, пытаясь вникнуть в недосказанное. Внутренним безошибочным чутьем угадывал, что все происходящее имеет прямое отношение к нему. Точнее, направлено против него. Он не верил, что Горизова нет в Осторецке, не верил ни одному слову полковника. Лобов, Потапов — саботажники? Подрыв колхозного строя — чепуха абсолютная. Так. Докладная в райком партии Борисовой о неблагополучном положении в колхозе «Зеленая Поляна» шестилетней давности, донесение участкового о «повешенной картошке», издевательской надписи над нею и нежелание Лобова вести расследование, отказ назвать имена виновных, акт на падеж коровы — забили на питание косарей — просто смехотворные улики. Донесение о вырубке приусадебного сада Матвеем Прутовым — дискредитация распоряжения советской власти, демонстрация протеста — это посущественней. Нарушение севооборота, скрытие поголовья? Незаконная выдача хлеба на трудодни? Так, так… Что еще? Все? В ответ на его требование представить самые достоверные, самые убедительные улики?
Дербачев сердито спросил:
— И вы верите?
— Нам нельзя, Николай Гаврилович, верить или не верить. Я обязан следовать фактам…
— Вы считаете факты достаточными?
— Мы — меч в руках государства, партии. Вы знаете, Николай Гаврилович, чьи это слова, — закончил свою мысль Иванихин и сильнее придавил к себе портфель.
