— Хорошо, Георгий Юрьевич, не надо дальше, я подумаю.
В ее голосе Клепанову почудилось отчуждение и легкий холодок. «Ладно, ладно, — сказал Клепанов. — Тебе хорошо, а мое дело — золотая серединка. А то придется, как школяру, на старости лет…»
— Будьте здоровы, Георгий Юрьевич, — она подала ему руку. — Я подумаю.
— Спокойной ночи, Юлия Сергеевна.
Ночью Клепанов встал, осторожно, стараясь не потревожить жену, оделся и вышел на улицу. «Вот и поднесла нелегкая! — честил он Борисову. — Разбередила! А чего тут гадать? Под дербачевским докладом десять своих подписей могу поставить, в самом деле — дальше некуда. Будить надо мысль, искать, искать надо — душно. Всего только и есть несколько приличных мало-мальски колхозов в области, та же «Зеленая Поляна» со своим одноруким председателем. На село приехать срамно: самый богатый трудодень — килограмм. А сколько килограмм стоит? Копейки! Заладила свое: электростанция, электростанция! На какие шиши?»
Было холодно, снег под ногами поскрипывал, мороз хватал за щеки. Клепанов ожесточенно тер лицо ладонью. Каждому мало-мальски умному человеку ясно: так дальше нельзя, думал он. Нужно что-то менять. Сельское хозяйство сейчас — карточный домик, шевельни пальцем — развалится. Из села словно насосом выкачивают все, что можно выкачать. Да еще навалить на них строительство! Гениальная голова! Черт знает что! И это бюрократическое планирование никуда не годится, Дербачев сто тысяч раз прав: так нельзя. Сам он, Клепанов, по всей совести целиком на стороне Дербачева, Дербачев ему куда симпатичнее и ближе Борисовой. Откуда только могла получиться такая железная лошадь? — с раздражением подумал он. Ходит как в шорах, ни одного шага в сторону, все по линейке. В войну ведь смелой была, подвиги совершала, через комсомол прошла и прочее и вон куда метнула. «Правдиво информировать… Долг коммуниста. Особое мнение». Нет, Клепанов не дурак, в вашу растутырицу не полезет, лучше всего золотая середина.
Он поднял голову. Во всем доме светилось только окно на четвертом этаже, бросавшее тусклое пятно света на пустынную площадь Революции. Он знал: окно в квартире Борисовой. «Не спит. Вот ведь лошадь». И тут он понял, что боится ее. Как от настывшей на морозе мраморной глыбы, от нее веяло холодом. Ум, логика и ни капли сердца. Что-то головоногое. «Интересно, — подумал он неожиданно, — был у нее хоть один мужик в жизни?»
Время за полночь, странно видеть шумную днем площадь совершенно пустой, с тусклыми фонарями в морозном сиянии. Ему захотелось тепла — лежать на горячем песке у моря, размышлять о приятном, об охоте или грибах. Он с тоской подумал о промелькнувшем отпуске. «Черт возьми, почему жизнь становится все безжалостнее и оглянуться некогда, времени меньше и меньше. Одни дела — скачи на четырех ногах, все плетешься где-то в хвосте».
Втянув голову в воротник, он перешел на другую сторону тротуара, освещенную луной. Несмотря на мрачные мысли, он уверен: совещание не пройдет бесследно. Дурак не поймет, а умный задумается. Уже хорошо. Очень хорошо. Так должно быть. В глаза ему бросилась собственная сгорбленная тень. Он выпрямился, отвернул воротник, вытащил руки из карманов. Перчатки он забыл дома, и кожу на пальцах сразу схватило морозом. Черт знает, когда-то ведь по две смены на высоте выдерживал. Вспомнить хотя бы высоковольтную на Урале, тянули к новым разработкам… Правда, давно, все же… Сразу застыл, как старая баба.
Он не дождался, пока свет в окне на четвертом этаже погаснет, ушел домой.
Выходили газеты, по улицам звенели трамваи, толпы школьников висли на подножках и, завидев милиционера, рассыпались в разные стороны. Мария Петровна Дротова каждое воскресенье приносила к памятнику на Центральной площади цветы и подолгу простаивала перед ним. У его основания с юга затвердевший снег начинал слегка подтаивать.
В начале марта, когда уже пригревало в полудни, Дмитрий вернулся с работы поздно, молчаливый и злой.
Солонцова работала в ночную смену и освободилась раньше. Вася спал, не дождался; он окончательно привык к Дмитрию, каждый раз с нетерпением выскакивал навстречу.
Солонцова подала мужу полотенце.
— Ты сердитый? — спросила она, прикрывая дверь в другую комнату. — Даже не заметил ничего.
— А что я должен заметить? — спросил он, оглядывая комнату, растирая грудь и довольно фыркая.
Солонцова засмеялась.
— Не туда смотришь. Сегодня была в парикмахерской. Как? — спросила она, встряхивая волосами.
Он молча поцеловал ее, и она прижалась к его груди головой, щекой и закрыла глаза.
— Прическу изомнешь, — сказал он, осторожно отодвигаясь. Засмеялся. — Подожди, дай рубашку надеть.
