Граф смотрел на Анжелику. Впервые за много лет он видел ее так близко. Несомненно, она изменилась, но одновременно напомнила ему ту юную девушку с залитой солнцем тулузской дороги — такой же растерянный и даже испуганный вид был сейчас у его жены. Он даже хотел пошутить по этому поводу, чтобы немного разрядить обстановку, но неожиданный вопрос застал его врасплох:
— Как давно господин граф в Париже? — ее голос слегка дрогнул на последнем слове, выдавая скрытое волнение.
Пейрак не стал лукавить:
— Несколько месяцев.
Звонкая пощечина стала полной неожиданностью для него, ровно как и гневный взгляд вмиг потемневших изумрудных глаз.
— И сколько еще времени вы собирались шпионить за мной? — Анжелика посмотрела ему прямо в глаза.
Жоффрей не отвел взгляда.
— Я не хотел превращать все в слежку, — медленно проговорил он. — Но, когда я решился открыться вам, вокруг вашей персоны закружились толпы поклонников, и, конечно, ваш красавец кузен, внимания которого вы, к моей досаде, стали упорно добиваться. Так что прошу простить мне мои невольные сомнения в том, нужен ли вам был внезапно воскресший муж.
Анжелика почувствовала, как щеки ее начинают пылать огнем. Она ощутила себя нашалившей девчонкой, и от этого ее растерянность и обида стали еще сильнее.
— Вы не можете обвинять меня в том, что я хотела вернуть себе и нашим детям то положение в обществе, которое мы заслуживаем по праву рождения, — запальчиво произнесла Анжелика. — А кроме того, мессир, вы тоже не спешили поставить нас в известность о том, что живы.
Граф обхватил ладонью подбородок и ненадолго задумался.
— В чем-то вы правы, — наконец проговорил он. — Сумев убежать от своих палачей и от смерти, я, увы, не был волен выбирать свой путь сам, но, как только мне представилась возможность, я послал гонца разузнать о вашей судьбе и судьбе наших сыновей. И не узнал ничего. Именно поэтому я прибыл в Париж, — закончил де Пейрак.
Анжелика вздрогнула. За всеми волнениями ей как-то не пришло в голову, что Жоффрей рисковал свободой и жизнью, возвращаясь во Францию, которая обрекла его на изгнание и забвение волей короля.
Она нервно теребила подол платья. Сколько бессонных ночей она провела, мечтая вот об этом моменте, невозможном, нереальном, о том, что Жоффрей вернется к ней, к детям, и все будет так, как раньше… Но ее мечты, увы, разбились о суровую реальность. Она не узнавала в этом крепком мужчине с жестким взглядом, хриплым голосом и повадками флибустьера того изысканного и галантного тулузского сеньора, которого когда-то безумно любила и долгие годы оплакивала. И сама она тоже изменилась… Той дикарки из Монтелу, которую он любил, больше не было — она умерла около догорающего костра на Гревской площади в ту роковую февральскую ночь, что так жестоко разлучила их. И все эти долгие пять лет она шаг за шагом уходила все дальше от него, преследуемая призраком былой любви, терзаемая воспоминаниями об утраченном счастье, доведенная до отчаяния, почти сломленная… Она больше не могла жить с этой неизбывной болью — ей нужна была новая цель, новые горизонты; она должна была все забыть, навсегда похоронить в своем сердце несбыточные мечты и открыть новую страницу своей жизни, но уже без него… Но судьба сурово обошлась с ней: отчаянно пытаясь подняться наверх, она падала все ниже, и, как итог, забыв о чести и совести, желая достичь своей цели любым путем, ввязалась в эту авантюру с шантажом и свадьбой, чуть не погубив себя и детей. Пожалуй, если сейчас Жоффрей обвинит ее в том, что она предала память о нем, потеряла себя на тернистом пути жизни, то будет прав…
— Что случилось с вашим голосом? — тихо произнесла Анжелика, желая зацепиться хоть за что-то, чтобы вернуть себе самообладание.
— Это произошло на паперти Собора Парижской Богоматери, — граф задумчиво посмотрел куда-то вдаль, поверх ее плеча, словно у нее за спиной развернулась картина его последних часов перед сожжением. — Тогда я был уверен, что пришел мой смертный час, и я воззвал к Богу. Воззвал слишком громко, хотя к тому времени у меня уже не осталось сил… И мой голос сорвался — навсегда… Что ж. Бог дал. Бог взял. За все надо платить…
— На паперти… вы пели, — дрогнувшим голосом прошептала она, словно снова оказываясь среди толпы жаждущий поскорей увидеть расправу над колдуном.
Анжелику затрясло. Она побледнела, как полотно, и казалось, что вот-вот снова упадет в обморок. Жоффрей шагнул к ней. Его руки легли ей на плечи, медленно прошлись вдоль шеи вверх, к лицу. Анжелика замерла от этой неожиданной ласки и закрыла глаза, словно заново вспоминая его прикосновения, от которых кожа горела, а сердце трепетало в сладкой неге. Его пальцы коснулись пушистых локонов, выбившихся из ее прически, и замерли.
Анжелика подняла взгляд на мужа. Он, нахмурившись, рассматривал поседевшую прядь, серебрящуюся в неверном свете светильника, а потом обхватил ладонями ее лицо и заглянул в глаза.
— Расскажите мне все, — требовательно и вместе с тем нежно проговорил граф.
