Она отрицательно покачала головой. Рассказать? О чем? О страданиях, которыми был отмечен ее путь, пройденный вдали от него?
— Послушайте, вокруг вас ходит столько слухов, что я не знаю, чему верить. Не упрямьтесь, прошу. Я хочу услышать правду из ваших уст, — продолжал мягко настаивать он, кончиками пальцев стирая слезинки, которые невольно наворачивались ей на глаза.
Эта затаенная нежность была сильнее любых уговоров, и Анжелика поняла, что отмолчаться ей не удастся.
Она осторожно высвободилась из его объятий и отошла в сторону, чтобы собраться с мыслями. Взгляд ее рассеянно блуждал по комнате. Именно здесь началась вся эта история с ларцом, повлекшая за собой столько трагических событий в их судьбах. Именно тут она и должна закончиться.
Обхватив себя руками за плечи, Анжелика начала говорить ровным, почти безжизненным голосом, так отстраненно, как будто это был рассказ не о ее жизни, а о какой-то посторонней, не имеющей к ней никакого отношения женщине.
— После костра я словно окаменела. Мой мир разрушился, его растоптали, уничтожили. Меня не волновала потеря замков, богатства, положения в обществе. Они отобрали у меня вас, — она говорила медленно, словно подбирая каждое слово. — Я шла по улицам Парижа с новорожденным Кантором на руках и думала, что же мне теперь делать. Как жить дальше? И нужно ли жить? Только плач Флоримона, убегавшего от ватаги мальчишек, бросавших в него камни и обзывавших его колдуном, заставил меня немного прийти в себя.
— Почему вы не укрылись в Монтелу, у родных? — задал Жоффрей давно волнующий его вопрос.
Анжелика вздрогнула, словно забыла о его присутствии здесь, вновь переживая ужас тех дней, а потом пожала плечами:
— Мне это даже не пришло в голову. Знаете, я только сегодня узнала, что рудник Аржантьер до сих пор является моим, — грустно улыбнулась она. — Тогда я не знала, как жить, это состояние, наверное, напоминало состояние загнанного зверя. И я уцепилась за единственное желание: отомстить!
Анжелика шагнула в сторону окна. Ей так хотелось прижаться лбом к прохладному стеклу. Она чувствовала себя, словно в лихорадке. Отметив про себя, что ларец с ядом исчез с подоконника, она с облегчением подумала, что теперь все кончено и Дегре знает, что делать с ним дальше. Перед ней же сейчас стояла более сложная задача. Она не привыкла откровенничать, тщательно охраняя свои тайны и мысли от других, но нужно было рассказать Жоффрею обо всем, нужно было, чтобы он понял ее.
— Монах Беше умер через месяц после вашей казни, — Анжелика пристально вглядывалась в ночь за окном, но видела не спящий парк и звездное небо над ним, а совсем другую ночь и себя, растерянную, одинокую, бредущую по улицам заснеженного Парижа и одержимую только одной мыслью — убить ненавистного монаха. — Я хотела его смерти, я радовалась ей, словно безумная, но она не принесла мне ничего — ни облегчения, ни покоя. Я не думала ни о сегодня, ни о завтра, абсолютное безразличие и смертельная тоска заполнили меня полностью, не оставив место ни чувствам, ни желаниям. Это было странное время, словно затянувшийся кошмарный сон, и в какой-то момент я проснулась.
Она отвернулась от окна и посмотрела на мужа.
Жоффрей, прислонившись к одному из столбиков кровати, закурил сигару. Терпкий запах табака легкой дымкой поплыл по комнате. Анжелика невольно улыбнулась: хоть в чем-то он остался прежним. Мужчина же в задумчивости не отрывал взгляда от своей вдруг раскрывшейся с неожиданной стороны супруги. Он понимал, о чем говорит Анжелика: воскресший сохраняет лишь смутное воспоминание о том, как он шел по царству мертвых. На паперти собора Парижской Богоматери он просил не милосердия, а справедливости. И обращался не к тому Богу, чьи заповеди нередко нарушал, но к Тому, кто олицетворял собой Разум и Знание: «Ты не вправе оставить меня — ведь я никогда Тебя не предавал».
Однако в те минуты он был уверен, что умрет.
Только придя в себя на берегу Сены, вдали от орущей черни, и с удивлением обнаружив, что, жив, он понял — произошло чудо.
То, что последовало затем, было нелегко, но не оставило у него слишком тяжелых воспоминаний. Нырнуть в холодную воду реки, в то время как охранявшие его мушкетеры безмятежно храпели, подплыть к спрятанной в камышах лодке, отвязать ее и отдаться на волю течения. Должно быть, он ненадолго потерял сознание, затем, очнувшись, снял с себя рубаху смертника и оделся в поношенное крестьянское платье, которое нашел в лодке.
Потом он много дней брел к Парижу по бесконечным обледенелым дорогам, отверженный, голодный, потому что не осмеливался заходить на фермы, и только одна мысль поддерживала его: «Я жив, и я от них убегу». Сейчас эпизоды этого пути, тоже казались, ему чем-то нереальным,
