Улица снова была пустынна. Я закурил и пытался вести себя как ни в чем не бывало, однако от догадок и вопросов у меня кружилась голова. Что за сумасшедший поступок?! Разве эта женщина не знает, что за каждым нашим шагом наблюдает религиозная полиция? И как она решилась довериться мне? А что, если я придерживаюсь традиционных взглядов? Вдруг я консервативен? В таком случае своим поступком она бы вызвала во мне отвращение. Я мог бы проследить за ней и рассказать обо всем главе ее семьи. Страшно подумать, что сделали бы с ней мужчины, которых заботит только их собственная честь. О Аллах, думал я, должно быть, она безумна — разве можно так рисковать?
Несмотря на все эти мысли, меня неизмеримо возбуждал тот факт, что я сижу тут, на улице, с запиской от девушки в кармане. И в какой-то момент, всё еще сидя на тротуаре, я всерьез задумался над ее предложением.
«А почему бы и нет? Лето будет длинным и скучным», — нашептывал дьявол внутри меня. Я поднялся и пошел домой, на ходу перечитывая записку.
«Мой милый, я пишу тебе тайно. Никто не знает об этом, кроме меня и Аллаха. Мне нужно было сказать тебе, что ты мне нравишься и что я хотела бы снова написать тебе. Буду ждать тебя под деревом завтра в это же время».
Я закрыл глаза и попытался вспомнить, как она выглядела. Скрытая под черной паранджой, в черных перчатках и черной обуви она была похожа на любую другую женщину, виденную мной на улицах города. Но под паранджой могло скрываться всё что угодно.
Она может оказаться принцессой королевской крови или дочерью одной из богатых саудовских семей, живущих чуть дальше по Аль-Нузле. Но если она богатая наследница или принцесса, то почему не уехала, как все остальные? А может, она замужем за человеком, который отправился в отпуск со своими друзьями-мужчинами, а ее оставил дома с детьми? Девушка она, женщина или вдова? Живет ли она где-то рядом, по соседству? Может, это сестра одного из моих знакомых? Но они никогда не рассказывают о своих родственницах.
Я вспомнил, что говорил Омар в кафе Джасима о девушках, которые бросают под ноги парням записки. Возможно, она уже писала подобные записки другим юношам. Кто знает, вдруг она уже разбила множество сердец и теперь ищет новую жертву?
Если я отвечу на ее просьбу и позволю отношениям продолжаться, то один неосторожный шаг — и меня арестует религиозная полиция. Дело может закончиться Площадью Наказаний, ведь за прелюбодеяние грозит порка, а иногда и смертная казнь. Как смеет эта женщина подвергать меня такой опасности? Жизнь в Джидде трудна и без того, чтобы тебя кто-то дразнил от нечего делать. Кому нужен этот ужас, завернутый в листок бумаги? Я бросил записку в урну и вернулся к себе в квартиру.
В то лето, оставшись практически в одиночестве, всё свое время я проводил, читая книги и перечитывая дневник и письма к матери. От чтения меня порой отвлекали мысли и воспоминания о прошлом, особенно о том времени, когда я, пятнадцатилетний мальчик, вынужден был работать в кафе Джасима и утолять сексуальный голод мужчин. Мне не нужен был дневник, чтобы вспомнить о тех годах. Память осталась со мной навсегда, в моем теле.
Началось всё через несколько недель после происшествия в доме кафила, благословенного Бадера ибн Абд-Аллаха. По ночам меня всё еще мучили кошмары. Однажды я проснулся посреди ночи, весь в слезах. Я плакал и звал мать.
В комнату вошел дядя.
— Успокойся! — закричал он на меня.
Но я продолжал звать ее, что окончательно вывело дядю из себя.
— Я же запретил тебе произносить имя этой грешницы в моем доме, да сгорит она в аду, иншааллах!
Я спрыгнул с кровати и толкнул его в грудь, ударил в лицо. Он швырнул меня обратно на постель и обеими руками сжал мне горло. Его лицо покрылось потом, из верхней губы текла кровь, а глаза уставились на меня, неподвижные, будто принадлежали кукле, а не живому человеку. Мне нечем было дышать. Я сипел и вырывался.
Наконец он оторвался от меня и отвернулся со словами:
— Вставай и убирайся из моего дома, неблагодарный. Ты даже не молишься. Я не желаю больше тратить деньги на неверного вроде тебя. Чтобы завтра духу твоего здесь не было.
Я протестовал, я плакал, я умолял, но дядя не желал ничего слушать. Дверь за ним закрылась. На следующее утро дядя следил за тем, как я собираю свои вещи. Он сказал, что из меня никогда не получится хорошего мусульманина, потому что меня вырастила и воспитала дурная женщина.
— Зато посмотри на Ибрагима, — продолжал он. — Теперь его отец я, и сразу видна разница между вами. В нем уже все признаки благословенного мусульманина.
Я не знал, куда мне идти. В последний раз я взмолился, упрашивая дядю переменить решение.
— Мне всего пятнадцать лет, — рыдал я. — У меня нет денег. Куда я пойду?
— Возвращайся к своим друзьям, нюхальщикам клея, к этим негодным мусульманам, — ответил он и вытолкал меня из дома.
Некоторое время я сидел под дверью, не в силах осознать, что происходит.
Единственным человеком, который мог бы помочь мне, был Джасим.
