Неужели имам забыл, что Мухаммед, до того как стал пророком, работал на Хадиджу бинт Хувайлид, которая занималась торговлей? Разве не она взяла его под крыло, когда ему было всего двадцать два года, разве не она научила его тонкостям торгового дела? Как он смеет говорить, что женщины не могут работать, потому что они ни на что не способны? Или он не помнит, что Хадиджа была одной из самых успешных дельцов в те дни — в дни, когда ее племя закапывало младенцев живьем, если они не были мальчиками? Разве не добилась она успеха во времена, когда торговые пути от Мекки до Сирии находились под контролем жестоких бандитов, когда торговцам приходилось преодолевать горы и болота, когда путешествия были опасны и трудны даже для самых крепких мужчин? Как он мог забыть, что пророк Мухаммед сам всегда говорил о том, как Хадиджа помогла ему деньгами? Она не только стала первой, кого он обратил в свою веру, но и отдала свое состояние на благо распространения ислама. Это ее деньги помогали пророку Мухаммеду освобождать рабов, выручать своих соратников, когда те разорялись. Это ее богатства раздавал пророк своим последователям, когда им пришлось перебираться из Мекки в Медину. Неужели он забыл обо всем этом?
И как он может говорить, будто женщины не могут быть правителями, потому что они эмоционально слабы и потому что у них бывают кровотечения? Если бы он мог видеть, то взобрался бы на минарет своей мечети и посмотрел через Красное море на Африку, где во многих странах правят королевы. И их государства процветают. Если бы кто-то почитал ему книги по истории таких стран, то он узнал бы о царице Савской, Клеопатре, Нефертити, о древнем нубийском государстве, где несколько цариц правили гораздо дольше, чем он живет на свете.
Хабиби, пожалуйста, прости меня за гневный тон, но я надеюсь на твое понимание. Даже Хадиджа, да благословит Аллах ее душу, которая жила тысячу лет назад, имела больше прав, чем мы, девушки, живущие в двадцатом веке.
Но вернемся к тебе. Ты рассказал, что ты — сын женщины. И теперь, когда я буду думать о тебе, когда я буду произносить у себя в комнате твое имя, я скажу: «Насер Рахима». Я буду с гордостью говорить: это детеныш вон той львицы.
Ты расскажешь мне о своей матери и о том, как вы жили? Какой она была? И что это за загадочный человек, твой отец Одеколон?
Завтра, когда ты придешь за имамом, протяни руку чуть дальше за дверь — там ее будет ждать моя рука. Я хочу прикоснуться к тебе, чтобы, возвращаясь в наши разделенные миры, мы могли взять с собой частичку друг друга.
5
В среду после обеда ворота открылись, и я приблизился к узкому входу. Из-за двери я увидел, как ко мне тянется девичья рука в перчатке, сжимая трость имама. Я подошел, чтобы взять трость. Наши руки соприкоснулись. Я замер.
Ее пальцы на секунду прижались к тыльной стороне моей ладони. Я закрыл глаза. Она сжала мою руку и затем погладила ее кончиками пальцев, раз, другой, третий. Перчатка была на ошупь теплой и бархатистой, те места, к которым она прикасалась, потом горели, словно нагретые солнцем. Поры моей кожи раскрывались навстречу этому теплу, хотели впитать его без остатка, оставить в себе навечно. Я закусил губы, чтобы не дать моему восторгу вырваться наружу.
Весь во власти небывалых ощущений, я совершенно потерял контроль над собой, и портфель имама выпал из моей левой руки. Фьора тут же выпустила мои пальцы, и перчатка скрылась. Из двери вышел имам. Я был погружен в изучение своей правой руки.
— Насер, всё в порядке? — спросил имам.
Я водил пальцами по тем местам, к которым прикасалась ее перчатка, проигрывал в уме все те ощущения, которые охватили меня в те мгновения.
— Насер? Ответь мне. Ты здесь? — Имам стал водить руками в воздухе перед собой, пока не нащупал мое лицо. — А, вот ты где.
Я опустился на колени и поднял портфель левой рукой.
— Что с тобой? — спросил меня имам.
Ненадолго я задумался, а потом сказал:
— Со мной всё в порядке, о Шейх, просто сегодня днем я поранил правую руку, пока вы читали лекции. Я знаю, что не должен поддерживать вас левой рукой, но можно сделать сегодня исключение? Рана причиняет мне сильную боль.
— А что произошло, сын мой?
Я поднес руку к лицу и молча поцеловал место, которому посчастливилось коснуться моей Фьоры.
— Насер? — уже громче вопросил имам. — Я задал тебе вопрос.
— Да, о имам. Простите меня, — сказал я, всё еще разглядывая свою руку, словно надеясь увидеть отпечатки пальчиков Фьоры на коже. — Я кипятил воду и нечаянно пролил ее себе на правую руку.
— Субханаллах,[25] протяни ее ко мне, я прочитаю над ней Коран, и она быстро заживет, иншааллах.
— Нет, нет.
— Что ты сказал? Ты не хочешь, чтобы я читал Коран над твоей рукой?
— Нет, дело не в этом. Но…
— Никаких «но» или «если», просто поднеси руку к моим губам. Коран — лучшее лекарство.
Я протянул руку к его рту. Он приоткрыл губы, готовый плюнуть мне на руку, чтобы потом прочитать подходящую к случаю суру. И я убрал руку.
