А я шел и снова задавался вопросом: что побудило его вступить в религиозную полицию — месть или искреннее желание служить исламу? С одной стороны, всё его поведение казалось мне позерством: он просто хочет произвести на меня впечатление, как, наверное, делал это не раз с другими юношами, завоевывая их симпатии. Такое вполне вероятно, думал я, изучая выражение его лица. Работа в религиозной полиции даст ему власть принудить меня к чему угодно, даже к тому, что не удалось ему в парке.
В глубине души я надеялся, что так оно и есть, что Басиль одержим похотью и ничем другим. С этим можно справиться, думал я, подходя к джипу. Но первые же его слова пробили серьезную брешь в моих умозаключениях.
— Поприветствуй благочестивого имама от моего имени, — сказал он. — Скажи ему еще, что Басиль никогда не подведет его, что с помощью Аллаха он раскусит и выведет на чистую воду каждого, кто посмеет очернить наш благословенный образ жизни и отклониться от праведного пути.
В своем письме Фьоре я ничего не говорил о Басиле и о том, что он стал религиозным полицейским. Возможно, я поступил так из-за страха, что могу вот-вот потерять ее, так и не успев рассказать о своих чувствах. Поэтому я подобрал самые красивые и нежные слова, по десять раз проговаривая каждое предложение, прежде чем доверить его бумаге.
Впервые, понял я, Фьора стала вызывать у меня сексуальные мысли. Она была женщиной, которую я не могу увидеть, услышать или потрогать, и всё же я знал, что она существует, благодаря тому дюйму кожи, который она сумела показать мне в йеменской лавке, ее письмам и розовым туфелькам. Внезапное появление этой девушки в моей жизни пробудило во мне новые желания, отчего я обожал ее и стремился к ней с такой же силой, с которой благочестивый человек стремится к невидимому богу.
Фьора, надеюсь, ты простишь меня за смелость, но сегодня я решил не говорить с тобой о земных делах, а открыть тебе чувства. Возможно, момент для этого не самый подходящий, и моя прямолинейность заставит тебя пожалеть о том, что ты узнала меня, или даже даст тебе основания отказаться от дальнейших отношений с человеком, не умеющим себя вести, с человеком, который использует чистую любовь как средство утоления плотских желаний. Но я считаю, что если я хочу быть верным тебе в истинном смысле этого слова, то должен полностью открыться перед тобой.
В последние дни, где бы я ни был, чем бы ни занимался (иду ли по улице, жду ли имама в его доме, в мечети или перед колледжем), все мои мысли обращены к тебе.
Мое воображение уносит меня далеко-далеко, туда, где посреди пустыни ждешь меня ты. Я бросаюсь к тебе. Сначала ты предстаешь передо мной под покрывалом. Но когда я приближаюсь, черное покрывало оказывается не чем иным, как твоей темной кожей. Ты одна под ярким солнцем пустыни, сильная, живучая, как растение. Твои ноги твердо стоят на желтом песке — это твои корни с тысячелетней историей, а грудь и шея смотрят в небо с гордостью ассирийской царицы.
Я приближаюсь к тебе, и у меня перехватывает дыхание — как у человека, который бродил по земле с единственной целью: найти легендарную женщину, любовницу, о которой тысячи лет мужчины слагают песни, которую тысячи лет боятся женщины. И вот я вижу тебя, миф, передаваемый мужчинами из поколения в поколение, пока вожделение сотрясает их тела — столь же неуемное, как и у их отцов, когда те впервые слышали его от своих отцов.
Когда я нашел тебя, ты сотворила чудо, наполнив небо бесчисленными звездами и превратив пустыню в цветущую поляну, на которую мы ложимся нагие. Наши тела встречаются впервые. Мы целуемся, и ты делаешь мне признание: «Может, про меня и слагают легенды, — говоришь ты, — но я впервые в этой стране любви, потому что всю жизнь я хранила одиночество в ожидании твоего прихода».
«Значит, мы с тобой оба новички, — отвечаю я. — Мы оба с тобой девственники. Но у нас с тобой впереди целая жизнь, чтобы научить друг друга науке любви, хабибати».
2
В понедельник днем я встретил в воротах колледжа имама и получил из рук Фьоры его портфель с очередным письмом. Вдруг прямо перед нами остановился черный полицейский джип. Я замер как вкопанный.
— В чем дело? — спросил имам.
Я отпустил его руку и вместо этого плотнее прижал к груди портфель.
— Насер, объясни, почему мы остановились? — негодовал имам.
Из машины вышли два полицейских и направились к нам. Одним из них был Басиль. Он крикнул:
— О имам, о возлюбленный Аллаха! Ассаламу алейкум.
Пока они с имамом обнимались, Басиль искоса взглянул на меня, только почему-то без своей обычной ухмылки.
— Машаллах, приветствую тебя перед глазами и ушами Аллаха на этой земле, — взвыл имам, расплываясь в довольной улыбке.
Вообще-то имам редко улыбался, и я никогда не слышал его смеха. «Слишком частый смех, — заявил он в одной из своих проповедей, — ослабляет сердце, а оно должно быть всегда сильным, чтобы любить Аллаха».
— Как ваши дела, о слуги Аллаха? — спросил имам полицейских. — Я слышу удовлетворение в ваших голосах.
