Возвращаясь от имама домой в ту пятницу, я чувствовал себя загнанным зверем. Мне казалось, что за мной ежесекундно следят. Внезапно я превратился в желанную награду для каждого, кто сможет поймать меня и предать суду, ведь этому счастливчику будет гарантировано место в раю за то, что он уличил меня в выражении моей любви. Я был убежден, что имам осведомлен о всех моих действиях и просто тянет время, предвкушая момент, когда поймает меня на месте преступления и накажет.
На ходу я непрестанно оглядывался, не идет ли Басиль за мною следом, не стоит ли за деревом религиозный полицейский, не выезжает ли из переулка черный джип с тонированными стеклами. По обеим сторонам улицы выстроились, как солдаты, белые дома, освещенные фонарями, но и в них видел я врагов, молчаливо выслеживающих меня через объективы камер наружного наблюдения: они записывают каждый мой шаг и подсчитывают, не слишком ли быстро бьется мое сердце — не влюблен ли я.
Подобная жизнь невыносима. Всё, чего я хочу, это быть с любимой женщиной, думал я и ускорял шаги, желая поскорее закрыть за собой дверь квартиры.
Гнев переполнял меня, и, не давая себе в том отчета, я говорил вслух, как сумасшедший, рассказывая улице всё, что происходило в моей душе. В моих мыслях мир потемнел, обесцветился, в нем мужчины и женщины шли бок о бок, но не глядели друг на друга, не прикасались друг к другу, не перешептывались и даже не дышали. Это был мрачный мир, где все жили в страхе, где смех был грехом, где поцелуй женщины приравнивался к воровству, где взгляд на женское лицо и восхищение ее красотой были страшными преступлениями, влекущими за собой вечные муки в аду.
Я хотел уехать из Аль-Нузлы, оставить эту юдоль боли, где каждый год приносит мне всё новые мучения. Что осталось в моей памяти об этих десяти годах? Тоска по матери, переезд дяди и брата без единого слова на прощание, встреча с кафилом в его доме, задняя комната в кафе Джасима… И самое ужасное, что висит надо мной изо дня в день, — я не мог поехать на родину. До чего же мне здесь одиноко! Я сел в автобус и поехал к своему секретному камню на набережной.
Прибыв к морю, я увидел, что певец сидит на своем обычном месте, но не поет. Я обошел его на пути к камню. Голова певца была опущена, как будто он не выдержал груза воспоминаний о своей любимой, как будто его горе достигло предельной точки, как будто проповеди, гремящие в бесчисленных мечетях Джидды, наконец убедили его в том, что он будет проклят и в этой жизни, и в последующей, что мужчины, которые проводят дни в мыслях о женщине, не заслуживают ничего, кроме места в аду среди отъявленных преступников. Он поверил, что для любящих нет рая на земле и что никогда больше он не увидит свою возлюбленную.
11
В тот же вечер, вернувшись с набережной домой, я сидел на кровати и размышлял о Басиле. Почему он вдруг захотел вступить в религиозную полицию? Ответа я не находил. Когда Басиль ушел вместе с главой религиозной полиции Джидды, я спросил у имама, что он думает о решении Басиля. Тот сказал только, что Басиль — благословенный человек и что, должно быть, в религиозной полиции он рассчитывает принести больше пользы в деле восстановления морали и послушания на наших улицах.
Я старался внушить себе, что объяснение имама верно. К тому же Аль Ямани говорил мне и Яхье о том, что Басиль жаждет совершить как можно больше угодных Аллаху поступков, чтобы успеть искупить грехи, накопившиеся за то время, что он был хулиганом. Но я не мог закрывать глаза на очевидное несоответствие такого объяснения поведению Басиля: если он и в самом деле мечтает об искуплении и хочет любой ценой попасть в рай, то почему не поедет в Афганистан и не станет мучеником веры?
Я перебирал в уме все дни и часы, что провел в мечети. Не проговорился ли я, не допустил ли какого-нибудь промаха, который мог вызвать у Басиля подозрения в искренности моего стремления стать поводырем имама? Вроде ничего такого не случалось, но всё же уверенности у меня не было.
Всё так запуталось.
Наверное, от отчаяния мне в голову пришла ужасная мысль: а что, если это Фьора рассказала Басилю о нас?
Острая боль пронзила мне сердце. Что, если она ведет двойную игру? Что, если она работает в религиозной полиции, и ее задача — устраивать ловушки для мужчин, проверяя их моральный облик? Как мне узнать, так это или нет?
Полностью отмести такую возможность я не мог, однако в глубине души я не сомневался, что Фьора не имеет к этому никакого отношения и, подобно мне, является жертвой преследования любви, развернутого в Джидде. Никаких доказательств непричастности Фьоры у меня не было, но я верил ей.
Тем не менее я задумывался над тем, что будет, если Басиль обнаружит нашу переписку через портфель имама.
