Тюремщики нагибаются и связывают мне ноги цепью. Опустив голову, я смотрю на них. Слезы капают из моих глаз на землю. Один из тюремщиков видит их и переводит взгляд на меня. Я зажмуриваюсь и запрокидываю голову. Все мои мысли о Фьоре, о том, как я скучаю по ней, как хочу быть рядом с ней. Я хочу, чтобы она обняла меня в последний раз в нашей земной жизни.
Вместе с двумя полицейскими меня сажают в грузовик. Я сажусь на металлическую скамью; мне завязывают глаза. Но я знаю, куда мы едем. О, Фьора! Что ты сейчас делаешь? В своей комнате, пишешь письмо, которое я никогда не получу, или мечтаешь о нашей совместной жизни? Эта мечта скоро умрет — умрет вместе со мной.
Я стою босиком на гладких теплых плитах. Кто-то снимает с моих глаз повязку, и я вижу знакомые здания. Прямо передо мной — торговый центр, где мы с Фьорой впервые встретились. Позади — площадь. Это Площадь Наказаний. Я вспоминаю историю, слышанную еще в школе, о безвинно казненном пакистанце, капли крови которого сложились в слова «Я невиновен». Я тоже невиновен, как и он. Напишет ли моя кровь эти благословенные слова?
Вокруг меня тесным полукругом собирается толпа. Я смотрю на руки мужчин: зажаты ли в них камни, которые скоро полетят мне в лицо?
Странно, но ни одного камня я не вижу.
У меня вырывается судорожный вздох — неужели… Но появляется Абу Фейсал. Колени мои подгибаются, и я падаю на землю.
Меня переполняет боль. Я хочу, чтобы кто-нибудь обнял меня, утешил, сказал, что всё будет хорошо, что обезглавливание быстрее и милосерднее, чем забрасывание камнями. Я смотрю в толпу в поисках такого человека. Мне столько всего нужно сказать. Я должен рассказать о том, что чувствую сейчас.
Но толпа равнодушна к моей боли. Кто-то держится за руки и перешептывается, кто-то шутит и смеется, а кто-то поглядывает на часы, словно говоря: «Начинайте скорее, у нас еще другие дела сегодня».
Я опускаю голову как можно ниже и борюсь со слезами. Не хочу, чтобы эти люди видели, как я плачу, потому что они не поймут моих слез. Любовь не знакома никому из собравшихся на этой площади.
Совсем рядом со мной стоит Абу Фейсал. Он смотрит на толпу, выпятив грудь и расправив плечи. Потом он медленно поворачивается ко мне. Наши глаза встречаются. Я думаю о его сыне, с которым дружил в школе.
Абу Фейсал чего-то ждет. Наверное, свой меч. В эти последние моменты жизни я ищу в толпе женщин. В дальнем от меня углу я вижу четыре фигуры в черных паранджах. Перевожу взгляд на их обувь — нет, ее здесь нет.
Неожиданно раздается громкий голос. Я оглядываюсь. Это глашатай. Он объявит приговор.
— Мы собрались здесь, братья, чтобы увидеть, как свершится правосудие над вероотступником, — говорит он. — Этот человек совершил тяжкий грех: прелюбодеяние. Только бессердечный, бездушный человек способен на столь позорное преступление в земле пророка Мухаммеда, да пребудет он в мире. Вот он, стоит перед нами на коленях, предатель, продавший свою религию ради похоти, отказавшийся от молитвы ради объятий проклятой твари, закрывший Коран и отдавший свое драгоценное время на земле ради женщины, которая проложила себе дорогу прямиком в ад. И настолько закоснел этот нечестивец в своих грязных деяниях, что отказывается молить у Аллаха прощения за грехи, отказывается преклонить колена перед Всемогущим и воззвать к Его милосердию. Он живет как Сатана, то есть ведет себя как ни в чем не бывало, будто не совершил ничего дурного, и ни один его день не омрачится чувством вины. Как он сможет смотреть в лицо Аллаху без стыда? Как он сможет вдыхать воздух Всемогущего без намека на сожаление о своих поступках? Он сошел с праведного пути, и наш судья определил, что этот пес не достоин милосердия. И мы можем только надеяться, что суровое наказание в виде ста девяноста девяти ударов тростью внушит богоотступнику должный страх перед Аллахом.
От счастья я валюсь на землю и рыдаю. Я не умру. Меня не обезглавят. Мне хочется выхватить у глашатая микрофон и крикнуть Фьоре в надежде, что она услышит меня, где бы ни находилась в этот момент: «Хабибати, я жив!»
Внезапно чьи-то руки срывают с меня рубашку. Я поднимаю голову. Это Абу Фейсал с тростью в руке. Толпа взрывается восторженным ревом в тот же миг, когда трость со свистом опускается на мои плечи. Кто-то из зрителей считает удары. Другие кричат:
— Ударь его посильнее, этого негодяя, да будет он вечно гореть в аду!
Я чувствую, как по спине текут ручейки теплой крови. Трость впивается в мою плоть. Но всё это не имеет никакого значения, потому что я думаю о своей любви и о своей жизни. «Что будет дальше? Какое еще наказание они придумают для меня — выгонят из страны? Будет ли Фьора любить меня, когда между нами встанут границы и государства? И что станет с ней?»
Я потерял сознание.
