— Мои дорогие суданцы, — продолжает он, — мы гордый народ. Мы гордимся нашей историей. Так не дадим же повода насмехаться над нами.
Одобрительные возгласы сменяются суданскими национальными песнями. Я снова поворачиваюсь к причалу.
Загудел двигатель. Сдерживая слезы, я перегибаюсь через перила, чтобы еще раз оглядеть весь причал. Там пусто. Я нащупываю через ткань конверт у себя на груди. Можно прочитать письмо, но теперь я боюсь того, что в нем может быть написано. Подожду еще немного, говорю я себе, пока не отплывем от берега.
Я смотрю на море. Ветер на миг стихает, и поверхность воды превращается в синий ковер. В тот момент, когда судно отчалило, над нашими головами в сторону берега пролетела стая птиц. На несколько секунд они зависли над сушей, хлопая крыльями, словно не решаясь приземлиться. А потом стая разделилась надвое, как театральный занавес: половина птиц полетела в одну сторону, а половина — в другую. Когда птичье облако растаяло, я заметил в углу причала группу женщин. Одна из них обута в розовые туфли…
— Хабибати! Фьора!
Ее абайя развевается на ветру. Она поднимает руки, чтобы поймать бьющуюся ткань, и становится похожа на фламинго, готового взмыть в воздух.
— Я люблю тебя, хабибати, — шепчу я.
Розовые туфельки огнем горят на фоне белой плитки причала. Фьора опускается на колени: сначала склоняется голова, затем плечи, и вот всё ее изящное тело складывается пополам. Возвращаются птицы и с пронзительными криками кружат над ней. Она снимает туфли и неподвижно замирает на ветру. Потом прижимает туфли к груди. Наше судно с прощальным гудком набирает ход. Фьора наклоняется и бросает туфли в море.
Пассажиры-суданцы продолжают петь, но я плачу. Только раз мои губы выговаривают ее имя: «Фьора», но волны Красного моря сотни и тысячи раз эхом повторяют и приносят его мне.
Я вскидываю руку.
— Фьора, я получил твое письмо! Смотри… — Я вынимаю конверт и размахиваю им в воздухе. — Я всегда буду любить тебя!
Она посылает мне воздушный поцелуй и отворачивается.
Пока она идет через причал обратно к женщинам, провожающим судно, ее абайя трепещет на ветру печальным «прощай». Судно уходит от берега всё дальше, и вот Фьору уже не отличить от остальных женщин, она сливается с ними. Но я всё еще вижу плывущие по воде розовые туфли. Они тоже покидают Джидду и танцуют на волнах, как два розовых маячка. Отлив уносит их с собой в море всё дальше, и, наконец, они не выныривают из-под очередной волны. Джидда опять, как когда-то, становится черно-белым фильмом.
