Наконец дверца открылась, и выглянул Басиль. Он велел мне протереть лобовое стекло, да побыстрее, потому что они торопятся, и снова скрылся внутри машины. Я молча окунул тряпку в мыльную воду и затем потянулся с ней к лобовому стеклу.
Проведя несколько раз по едва припорошенному пылью стеклу, я нагнулся, чтобы сполоснуть тряпку. Боковое окошко джипа медленно открылось. Басиль молча наблюдал за тем, как я мою его машину. Когда я закончил, он спросил меня:
— Почему ты ушел из мутаввы и оставил благословенного имама, неверный?
Я не отвечал.
— Никто не смеет ослушаться имама и не понести за это наказания, — сказал он и уехал, не заплатив.
Я вернулся в свою старую жизнь, в которой за мной не следили любящие глаза Фьоры. Где бы она ни была — на улице, у своего окна, в автобусе или в отцовской машине, — я должен был смириться с мыслью, что она больше не выискивает меня среди прохожих. Если она всё еще любит меня, то, возможно, видит, как я занимаюсь своими каждодневными делами: иду по Аль-Нузле, заглядываю в один из дюжины магазинчиков в округе, пью чай в кафе возле большого супермаркета. Она могла видеть, как я играю в футбол с приятелями на пустыре перед фабричным зданием или как я сижу под своей любимой пальмой, где она обронила свою первую записку, адресованную мне. Она могла видеть, как я брожу по улицам с опущенной головой, рассматривая женские ноги на всякий случай: нет ли среди них розовых туфелек?
Заболевший индус-мойщик вскоре выздоровел, и я вновь остался без работы. Пришлось опять обращаться к Хилалю с просьбой подыскать мне другое место. Мне нужно было забыть это лето, а для забвения нет ничего лучше, чем тяжелый физический труд. Хилаль пообещал, что постарается помочь.
Однажды вечером мы с Хилалем сели в автобус и отправились на набережную выпить чего-нибудь. Усевшись за столик со стаканами свежевыжатого сока, и глядя на Красное море, мы разговорились. Хилаль сказал, что много думал обо мне и Фьоре. Он укорил меня за то, что я не поделился с ним своим секретом раньше, до исчезновения Фьоры.
— Насер, — сказал он, — если бы я знал, то показал бы тебе такое место, где вы с ней могли бы остаться наедине, могли бы поговорить без страха, что вас увидит ее отец или религиозная полиция. — Помолчав, он добавил: — Это в другом конце набережной. Допивай свой сок и пойдем, прогуляемся, я хочу рассказать тебе кое-что про этот пляж, только чтобы никто нас не подслушал.
В другой вечер я стоял вместе с Хани недалеко от своего дома. У меня в руках была пустая банка из-под «пепси-колы», которую я протянул Хани, чтобы тот подлил туда клея. Одет он был как обычно — в спортивные штаны и футболку. Несмотря на то, что он был коренным саудовцем, он ненавидел тобы.
Я понюхал клей и потом взглянул на парня, сидящего на капоте машины. Хани только что познакомил меня со своим двоюродным братом. Его звали Фахд, он приехал в Джидду погостить, а вообще жил с семьей в Эр-Рияде. Его одеяние заслуживало особого внимания: зеленая рубашка, черные в желтую полоску брюки, белые кроссовки и солнцезащитные очки.
— В чем дело? Почему ты улыбаешься? — спросил Хани и проследил за моим взглядом. — А, это из-за него? — воскликнул он, указывая на брата.
Я кивнул.
— Я же просил тебя не наряжаться! — накинулся он на Фахда. — Хотя бы очки сними, ночь уже, ради Аллаха.
— Ну вот еще, стану я слушать мальчишку из Джидды! — парировал Фахд. — Не забудь, мой друг, я как-никак живу в столице.
Хани согнулся в приступе смеха.
— Хочешь сказать, что ваши бедуинские платья лучше, чем наши? Насер, ты слышишь, что он говорит?
Я слышал, но волновала меня не разница в одежде, а совсем другое. Я спросил у Фахда, не встречал ли он в Эр-Рияде мальчика по имени Ибрагим, который живет с дядей Абду-Нуром.
Но Фахд не успел ответить, потому что его опередил Хани:
— Прости, Насер, но я уже спрашивал его об этом. Нет, он не знаком с Ибрагимом. Всё же мир не так мал, как говорят.
— Неважно, — с притворным равнодушием сказал я. — И вообще, что мы тут делаем? Поехали во «Дворец наслаждений», — предложил я. — Или мы кого-то ждем?
— Яхью, — ответил Хани.
— А где он?
— Парни, смотрите! Смотрите туда! — воскликнул Хани. Он даже охрип от того, что увидел.
Мы с Фахдом поглядели туда, куда показывал возбужденный Хани. Неподалеку в дом входила женщина. Через миг она появилась снова, направилась к микроавтобусу, стоящему перед домом, и достала оттуда несколько небольших коробок и сумок. Ветер раздувал ее волосы, но мы-то привыкли видеть только то, как развеваются на ветру бороды мужчин!
Она была одета в обтягивающие джинсы, а высокие каблуки выстукивали на асфальте дробь.
Мы приблизились к ней и встали рядком, плечом к плечу.
— Я с ума сойду от восторга, — прошептал Хани.
Я повернулся к нему и шикнул:
— Давай сейчас обойдемся без поэзии.
