Прошло две недели с тех пор, как я получил то душераздирающее письмо Фьоры, а больше — ни строчки от нее. Я ежедневно посылал ей в черном портфеле имама просьбы ответить мне, писал о своей любви. О том, кто именно стоит за дверью колледжа и встречает имама, я не имел понятия и мог лишь надеяться, что это по-прежнему Фьора. Во всяком случае, открывая портфель имама, я видел, что мои записки исчезли. Правда, ответа так и не было.
Я не знал, что происходит. Когда я приводил имама в колледж, мне казалось, что ворота с каждым разом становятся всё ниже и уже, а мужчины, встречаемые на улице, вдруг превратились в злых агрессивных существ. Это потому, что розовые туфельки исчезли с улиц Аль-Нузлы.
По утрам я просыпался с тяжелым сердцем. И вот я начал злиться на Фьору. Ей всё равно, думал я. Иначе она хотя бы раз написала мне, что с ней всё в порядке. Если бы она любила меня, то знала бы, как я волнуюсь за нее.
В среду семнадцатого октября исполнился ровно месяц с тех пор, как я получил от Фьоры ее последнюю записку. Этот день стал моим последним днем в мечети.
К вечеру подул прохладный ветерок. По тротуару зашуршали сухие листья и мусор.
Когда я прибыл в мечеть, там уже собралась вся наша группа. В центре сидел имам. Среди мутаввы было много новых лиц: Афганский ветеран переехал в Эр-Рияд, а Абду бросил занятия в мечети и вернулся к своим старым уличным приятелям. Он сказал, что с него хватит нравоучений слепого имама, что он соскучился по музыке, по футболу и телепередачам. Ведь Басиль и имам запрещали всё это, объявив такое времяпрепровождение харамом.
Я поздоровался с группой, поцеловал имама в лоб и сел справа от него.
Через миг в мечеть ворвался мужчина. Я раньше встречал его в доме имама. Он был его старым учеником и работал в отделении скорой помощи в больнице имени короля Фахда. Он поздоровался с нами, опустился на колени перед имамом и зашептал что-то на ухо слепому. Затем имам поднялся. Он положил руку на плечо мужчины, и вместе они отошли в дальний угол мечети. Мужчина много жестикулировал, рассказывая что-то, и имам тоже начал проявлять признаки волнения.
Вскоре работник больницы привел имама обратно в наш круг, а сам попрощался и ушел так же стремительно, как и появился. Имам сел, скрестил ноги и откашлялся. Все притихли. Он рассказал нам, что только что трагически оборвалась еще одна жизнь. Покачиваясь из стороны в сторону, он нараспев говорил:
— И всё из-за того, что в который раз один из наших драгоценных детей избрал дорогу в ад, а не в рай. Мальчик пострадал в автомобильной аварии. Его машина врезалась в опору моста. Бригада спасателей, да благословит их Аллах, сумела вытащить мальчика. При этом они услышали, что в машине до сих пор играет музыка, и сразу разбили магнитолу. А потом они занялись душой мальчика, которая вот-вот должна была отлететь. Один из них взял несчастного за руку и попросил его произнести шахаду. «Сынок, ты умираешь, скажи, что нет бога, кроме Аллаха, и потом я подтвержу, что Мухаммед есть истинный пророк его». Но нет, юноша молчал. Спасатель снова призвал его: «Скажи шахаду. Это твой пропуск на небеса». Но рот юноши отказывался произнести священные слова, вместо этого он запел ту песню, которую слушал перед тем, как попасть в аварию.
Имам сделал паузу. Потом, склонив голову, продолжил:
— Знаете ли вы, почему он не смог произнести шахаду? Потому что слушать музыку — харам, и потому что запрещено заменять чтение Корана прослушиванием развратных песен. Но Аллах наказал этого юношу. Он будет послан прямо в ад. — Имам громогласно повторил: — В ад, в ад, в ад!
Пока я слушал слепого имама, в затылке у меня вспыхнула боль, которая постепенно распространилась по всей голове, — совсем как в тот день, когда я, четырнадцатилетний мальчик, покинул мечеть во время проповеди. Имам всё говорил и говорил, и боль росла, ширилась, усиливалась. Каждое слово камнем падало мне на голову, эхом разносясь по черепу, многократно повторяясь. Мне хотелось зажать уши, чтобы спрятаться от этой ненависти и злорадства, от ада и дьявола.
Я закрыл глаза и спросил себя: «Что я делаю здесь?»
Но потом, впервые за всё время, что Фьора не писала мне, я нашел в себе силы прямо признать еще одно возможное объяснение ее молчанию, которого подсознательно избегал до сих пор. Возможно, подумал я, она встретила другого юношу и теперь обменивается записками с ним. Или же, если дело не в этом, Фьору обратили на путь истины, и теперь она приходит в ужас при мысли, что общалась с таким дурным мусульманином, как я? А может, она поняла, что у нашей истории не существует продолжения. Посылать друг другу любовные письма через ни о чем не подозревающего курьера — это всё, что было в нашей власти. «И сколько еще мы могли бы переписываться? — спрашивал я себя. — Письма лишь разжигали наше желание увидеться, а этому не суждено случиться».
