Она смотрела на меня пронзительным взглядом. Не нарушая молчания, она села за стол. Я не обращал внимания на ее откровенное нежелание пойти мне навстречу и продолжал настаивать:
— Ты должна поговорить со мной. Объясни, в чем дело.
И снова ничего.
Ее упорное молчание убедило меня в том, что в самом деле пора уходить. Я поднялся с тяжелым сердцем. Фьора следила за мной взглядом, но лицо ее оставалось бесстрастным. Ее изогнутые ресницы, неподвижные, не выдали ни намека на грусть, которая, я знал, поселилась сейчас в ее душе. Ее губы не изогнулись горестно перед разлукой, и гордые плечи не поникли — Фьора сидела прямая как струнка.
В отчаянии я замотал головой.
— Да что с тобой, Фьора? Или ты не умеешь плакать?
— А что дадут мне слезы? — холодно произнесла она. — Я уже столько слез выплакала, что странно, как сама в них не утонула. Плачем ничего не изменишь.
Мне оставалось лишь снова покачать головой. Если бы только я сумел донести до нее, что она для меня значит. Проживи я до тысячи лет — всё равно не нашел бы подобной девушки. Она стала единственным человеком на земле, который придавал мне мужества, без которого я не смог бы жить так, как живу. Ее записки вливали в меня силу, капля за каплей.
Я решил спровоцировать ее — так же, как она спровоцировала меня.
— Ты уже достаточно долго молчала, — сказал я. — На улицах у тебя никогда не было права голоса, но теперь ты и в стенах квартиры превращаешься в тень. Зачем?
Внезапно ее глаза заблестели, но она была слишком упряма, чтобы пролить хотя бы одну слезу. И больше никакой реакции не последовало. Я подошел к стулу, на котором она сидела, и попытался взять ее за руку.
И вот настал момент, когда Фьора не могла больше хранить молчание. Она вскочила и крикнула мне:
— Так ты хочешь освободить меня? Хочешь открыть клетку и выпустить меня на свободу, как канарейку?
— Нет. Я хочу, чтобы ты вышла на улицу, потому что без тебя улицы бесцветны. Потому что мои дни не имеют без тебя смысла. Раз уж ты заговорила об освобождении, позволь и мне сказать то, что я думаю. Всё, что в этом мире приносит мне счастье, связано только с тобой. Поэтому — да, моя дорогая, ведь твоя свобода — это и моя свобода.
Я остановился. Она снова ушла к окну. Прошло много времени, прежде чем она заговорила снова.
— Это окно для меня больше, чем окно, это мои ворота в мир. Когда я была маленькой, то мечтала о том же, о чем мечтал ты, я уверена в этом. Разве может быть иначе, ведь и ты, и я одинаково появились на этот свет. Я была равной тебе — до определенного возраста. А затем началась другая жизнь. Я не хотела покидать детство. Я цеплялась за относительную свободу, которую имела в ранние годы. У меня уже были мечты, были свои соображения о том, что сделает меня счастливой. Но меня уводили от них, не спрашивая, хочу я этого или нет. Меня тянули за ноги, а я содранными в кровь руками пыталась удержаться за край жизни. Меня всё же заставили войти в этот новый мир, где мне приходится носить черное, будто траур по себе самой.
Я медленно опустился на кровать.
— Насер, что во мне есть такого, что заставляет мужчину предаваться дурным желаниям? Почему я должна беспокоиться об их жизни после смерти — в аду или на небесах, почему я должна страдать из-за их слабости? Я всего лишь женщина, которая хочет жить свободно.
Фьора замолчала, припав разгоряченным лицом к оконному стеклу. Я встал и подошел к ней.
— Хабиби, сколько бы я ни спорила с отцом о правилах, которым он подчиняет мою жизнь, у него на всё есть один ответ: я должна делать всё это только потому, что так хочет Аллах, и за это я буду вознаграждена на небесах.
Раньше я верила ему, хотя некоторые сомнения у меня всё же были. Но потом сомнения переросли в недоверие, а потом в вопросы, которые требовали ответов. Я много читала, но книги, которые давали нам в школе, только повторяли слова отца.
Я решила расспросить одну учительницу о мучивших меня вопросах, и она дала мне кассету с проповедями слепого имама. Кассета называлась «Роль хорошей мусульманки в нашем обществе». Прослушав проповеди, я до смерти перепугалась и решила больше не задавать ни единого вопроса, потому что имам обещал: тот, кто посмеет сомневаться в правилах, установленных Аллахом, призовет на свою голову кару самого Аллаха. Но уже через несколько дней я проснулась с теми же сомнениями и вопросами.
Фьора, умолкнув на секунду, улыбнулась, словно вспомнила что-то приятное:
— А потом к нам в колледж пришла новая учительница арабской литературы. Родом из Мекки, лет сорока. Она мне сразу понравилась, потому что в ее глазах я видела доброту, мужество и ум. И однажды после занятий я набралась смелости и спросила ее о том, что меня волновало. Она отвела меня в сторону и шепотом сказала: «Замечательно, когда человек задает вопросы». На следующий день она принесла мне три книги — прозу и стихи разных египетских авторов. Это был первый из многих ее подарков мне. Но самым дорогим из них я считаю роман Мафхуза, который она подарила мне всего за несколько дней до того, как ее вернули в Мекку.
