…В хате, где ютилась Евдокия Матвеевна, стояли шум и гам. Старая мать припала к груди Нестора. С улицы все еще доносились редкие выстрелы, но к этому здесь все уже давно привыкли, даже дети.
– А люды казалы, шо тебе в Крыму вбылы.
– Мамо, я ж «всегда возвертающийся додому»! – ответил сын без прежней усмешки.
Евдокия Матвеевна гладила его по лицу:
– Останний ты мий… осенний… И непутящий. Постарел як! Он, на ногу шкандыбаешь. Прострелылы?
– Та ни, мамо! Десь пидвернув!
– Не бреши матери!.. О господы! И угостыть тебе ничим. Корова молока почти не дае. Корма погани!
– Поотбыралы у нас все, – вмешалась в разговор Катерина, сильно постаревшая вдова Омельяна. – У всих одбырають, а у нас так вчисту. «Махновски стервы», говорять.
Махно хмурился:
– Зараз со станции пшеныци привезут. Мешков пять вам скинут! Та трохи шинельок, на штаны, на польта перешьете.
Это сообщение вызвало взрыв радости у обступивших Нестора родичей.
Евдокия Матвеевна словно не слышала этих восторженных воплей. Она смотрела на Нестора внимательно, будто старалась запомнить.
– А жинка ж твоя де? – спросила, хотя думала о чем-то другом.
– Воюет…
– Воюе?.. Таки жинкы сталы… – И наконец высказала, может быть, самое главное: – Мабуть, последний раз тебе бачу, Нестор!..
– Та шо вы, мамо. Вы ще довго проживете.
– Я, може, й довго… Дуже велыка сыла у бильшовыкив. А ты, бачь, якый, з карахтером… Помырывся б з нымы!
– Як кошка з мышкою? – улыбнулся Нестор.
Она снова стала обнимать сына. Плакала без слез.
– От так… Все було и все пройшло. Даже сыны…
Уходил отряд из Гуляйполя, отстреливаясь. Тачанки Кожина в арьергарде сдерживали красную кавалерию. Эйдеман быстро опомнился, не дал повечерять повстанцам в родном Гуляйплоле..
– Настырные, заразы! – чертыхался Фома. Он дал короткую, не прицельную, но отпугивающую очередь по преследователям. Красные конники мелькали в пыли, не особо приближаясь. Никому не хотелось умирать, когда, казалось бы, кончилась война, выбросили первые липкие листочки деревья и жаворонки так красиво запели в высоком голубом небе.
На развилке в махновскую колонну влились две артиллерийские упряжки с передками и зарядными ящиками, но без пушек, и несколько всадников.
– Живой, Павло? – прокричал Махно пушкарю Тимошенко.
– Та живой… – ответил командующий артиллерией. – А пушки пришлось бросить.
– То наживное. А ящики зачем тянешь?
– Так в них снаряды. Жалко. Снаряд, бывает, дорожче жизни…
Нестор промолчал.
– Голодни мы, батько, – продолжил Тимошенко. – Двое суток маковой зернынкы не було.
– И у нас ничего, – ответил Черныш. – В Гуляйполи, считай, голодают. Зерна на станции набрали, варить будем…
А кругом расстилалась плодородная степь. И было пусто. Время пахать, готовить землю под яровые… Некому.
– Тут недалеко, верст шесть, немецка колония Грюнталь, – подъехал к Нестору Щусь. На его лице не было обычной усмешки. – Може, заедем, пидхарчимся?
– По немецким колониям ты у нас профессор, – усмехнулся Нестор.
– Та шо ты все старе вспоминаешь, батько! – поморщился, все еще ощущая стягивающую боль от рубца, Щусь. – Молодой был, горячий!
Они въехали в колонию. Кирпичные дома, когда-то побеленные, теперь были в пятнах, напоминающих кровавые лишаи. Распахнутые ставни с сердечками висели на одной петле. Все безжизненно. Ни лая собак, ни мычания коров, ни детских голосов.
– Може, десь в степи? – спросил сам себя Щусь.
– А ты видел в степи людей? – ответил вопросом Черныш.
– Да, степ зараз – чиста вдова, – заметил ездовой Степан. – Без толку паруе. Откуда ж харчи визьмутся?
– От и я все время про харчи думаю. – Щусь въехал в какой-то двор. Спешился. Зашел в хату. Потом снова мелькнул во дворе, исчез в погребе.
– А багатюща була колония, – вспомнил Степан. – Таких свиней привозили на ярмарку. Лежить на возу свиня – сама як вагон. А сало яке робылы! Соломою смалене! Шпик называлось! Духовыте!.. Пиднесуть, бувало, тоби чарку того… шнапсу, а ты им, значить: «Ауф вир воль!» Смиються. Нравылось им. И тоби кусочка тры шпика, закусыть… Кулакы, конечно, сплотаторы, но хороши булы люды.
– Да замовкны ты! – не выдержал Юрко. – Якась буржуазна у тебе агитация!
– Та я шо? Просто думаю… От жилы б так люды, любылы б одне одного, жалилы, дилылысь всим… може, й не надо було б цю революцию устраювать?
Все промолчали. За такие речи годик-два назад батько по головке бы не погладил… Но что сейчас говорить? Голод – не тетка, а на ум действует!
Щусь вылез из погреба, отряхивая с себя паутину и известку.
– Пусто, толко шо не подметено, – сердито сказал он.
– Поехали в Вышневе, – предложил Махно. – Высылай разведку, Щусь.
Покинули брошенную колонию. Лица у всех были мрачные. Словно кладбище посетили.
Ночевали на хуторе близ Новониколаевки. Хозяева уступили Галине и Нестору свою постель. Маленькое окошечко вспыхивало неверным лунным светом, пробивающимся сквозь облака. Донеслась первая робкая трель соловья.
Галина смотрела в потолок.
