Прямо перед ними стояла застывшая лава конников. Тачанки. Впереди двое или трое командиров. На многих красноармейцах буденновки со звездами, выцветшие рубахи расшиты «разговорами». Лица в большинстве немолодые, с печатью долгой и трудной войны.
Лава не трогалась с места, спокойно ждала, когда подъедет тачанка.
– Что, Галочка, а на буденновцев червонцев не запасла? – спросил Махно и прикрикнул на тормозящего тачанку Степана: – Давай вперед, Степан, ничего другого не придумаешь!..
Тачанка приближалась к красным командирам, ожидавшим с каменными лицами.
– Как ты говорила, Галя? «У нас есть чувство достоинства!» – Нестор поднял лежавшее в тачанке знамя, развернул его. Затрепетало черное полотнище: «Повстанческая армия батька Махна. Свобода или смерть». Череп и кости. Боевое знамя.
Лица командиров как будто разгладились. Первый, с двумя орденами Красного Знамени на груди, тронул жеребца, который, чуя среди тачаночных лошадей кобылу, пошел как-то боком, похрапывая и вскидывая голову.
Рука командира потянулась к козырьку:
– Комбриг Первой конной Маслаков!
Махно встал на тачанке:
– Командующий повстанческой армией батько Махно!.. Слыхав про тебя, Маслак! Добрый рубака, рассказывали!
Маслаков усмехнулся:
– Благодарю!.. А мы тоже багато хорошего про тебя, батько Махно, слыхали. А тут и ты сам, собственной персоной.
Буденновцы заулыбались. Ряды смешались. Всем хотелось поглядеть на батьку Махно. Маслаков еще раз козырнул:
– Батько Махно! Прими бригаду под свою руку!
– Ты… ты шо? Спьяну? – не смог скрыть удивления Нестор. И у Юрка, который все еще держался за рукоять шашки, готовый дорого отдать свою жизнь, отвисла челюсть.
– Такое дело… Вся бригада проголосовала, шоб податься до Махна, – пояснил Маслаков. – Нови цари надоели.
Казаки-буденновцы одобрительно загомонили:
– Всю дорогу одни расстрелы… И мы расстрелюем, и нас расстрелюють. Сколько ж можно селянына сничтожать? Не дело! Наш Дон и Кубань большевики, як метлой, подмели. Расказачили до голой жопы! Гутарят, даже холодну оружию изымуть. Не будет теперь у казака ни шаблюки дома, а може, и косы чи топора…
– А нашо? – спросил маленький донской казачок с большими, похожими на клешни рака, руками. Видать, лихой рубака. – Нашо голому шашка? Рази шо для сраму?
Под кустами, у ручья, разожгли костер, беседовали, жарили нанизанное на вербовые прутики сало, взятое из неприкосновенного запаса. Нашлись и пляшки с первачком. В сторонке кто-то из повстанцев бил вшей. Обычный бивуак времен Гражданской…
– Зараз вместо Фрунзе карательными делами командуе Роберт Эйдеман, з латышей. Суровый мужик. У нас за то, шо селян пожалелы, двадцать чоловик в распыл пустил, – рассказывал Маслаков у костра. – А особенно не понравылась моим хлопцям ця бумажка… Приказ Троцкого…
Он полез за голенище сапога и извлек оттуда завернутый в тряпицу, сложенный в восьмеро и порядком потертый листок, протянул его Нестору. Махно пробежал глазами первые строки, потом крикнул своим хлопцам:
– Слушайте! Всех нас касаемо!
– Оны, заразы, супроть тебе зараз сил собрали бильше, чем супроть Врангеля. – Маслаков снова спрятал бумажку за голенище. – Конницу, бронепоезда, грузотряды…
– А это шо ще за зверь – грузотряд? – спросил Махно.
– Грузовики с пулеметами! Три пулемета на кажном. Лето начинается, дороги сухи… коняка с грузовиком не поспорит, тачанка тоже слаба… Тридцать грузотрядов на тебе выпустылы. Шоб ни поспать, ни поесть, ни коня выпасты.
Махно подкладывал ветки в огонь. Поблескивала на шинели знаменитого комбрига эмаль ордена.
– От слухаю я тебя, Маслаков, и думаю. Ну, а ты чого с намы хочешь на смерть итты? – спросил Махно, глядя, как огонь пожирает ветку. – Меня, другых крестянскых батек скоро добьют. А ты-то – в славе! Добре жил бы!
