– Сколько имел земли? – спросил у одного из них.
– Пять десятин… А опосля раздела батько Махно дав ще пятьдесят.
– И сколько наемных рабочих… ну, батраков сколько держал?
– Боже упасы! Тилькы семья! Батько не дозволяв наймитов держать.
– Руки покажи!
Махновец послушно показал руки. Ладони были тяжелые, мозолистые, пальцы крючковатые, потертые, отливающие железом.
Следующий, не дожидаясь, выставил навстречу Дзержинскому свои руки. Это были такие же крестьянские клешни. Широкие, плотные, раздавшиеся от тяжелого труда.
Дзержинский остановился перед высоким, с ним вровень, красивым селянином. Тот быстро показал руки и продолжил смотреть в глаза Дзержинского. Председатель, видимо, хотел подавить его волю своим взглядом. Или разгадать душу? Этот поединок мог бы длиться вечно. Не опуская глаз, махновец спросил:
– Ну шо дывышься? На мене батько Махно дывывсь, а у нього очи як дуло трехдюймовкы. И ничого…
Дзержинский пошел дальше. Его трудно было вывести из себя. Последний махновец был маленький, щупленький, по пояс чекисту.
– За что воюешь? – спросил Дзержинский.
– За свою землю, – ответил селянин. – Руки показать?
Дзержинский отвернулся. Ушел, оставив арестованных стоять в недоумении.
– Что с ними делать? – спросил комендант тюрьмы на ухо у Корнева. Тот пожал плечами, неуверенно ответил:
– Ну… расстреляйте.
В свой кабинет председатель ВЧК Дзержинский вернулся расстроенный. Долго молча расхаживал по кабинету. Наконец сказал ждущему у двери указаний Манцеву:
– Василий Николаевич, пригласите, пожалуйста, стенографиста.
Манцев выглянул в приемную. Почти тотчас в кабинет вошел молоденький стенографист с тетрадью и несколькими карандашами в руках.
– Записывайте! – Не дав стенографисту опомниться, Дзержинский начал диктовать, словно боясь, что решимость оставит его: –
Стенографист с беспокойством поднял голову. Манцев тоже встревожился:
– Феликс Эдмундович, такая шифровка… она… вряд ли она понравится товарищу Ленину.
– Знаю. Добавьте: «Готов выполнить любое другое задание партии». – Он поднял глаза на испуганного Манцева, едва заметно улыбнулся: – Я так думаю, новое задание не заставит себя ждать.
…Через несколько дней Дзержинский в своем салон-вагоне ехал на Польский фронт. Сидя у окна, он смотрел на проплывающие мимо хатки, вишневые сады, украшенные зелеными, еще мелкими плодами. Какой мирный украинский пейзаж!
Но вот ему на глаза попался сожженный хутор. Дзержинский отвернулся от окна. Кончено! Он не хотел больше видеть уничтоженную им землю.
Впрочем, он так и не успел доехать до Польши. Красная армия там в эти дни была разгромлена.
В недалеком будущем Дзержинский под влиянием харьковских впечатлений откажется принимать участие в подавлении Кронштадтского восстания, Антоновского – на Тамбовщине. Уступит место Троцкому, а также плеяде красных карьерных маршалов, бывших прапорщиков, поручиков и полковников: Тухачевскому, Уборевичу, Геккеру… Они будут с превеликим старанием рубить крестьянские головы, травить деревни фосгеном. Получать за это ордена. Странный человек Дзержинский будет старательно вычеркивать из списков представленных к наградам своих ближайших помощников Лациса и Кедрова, которых не без основания посчитает патологическими садистами. Кедрова даже уложит в психушку на освидетельствование (диагноз окажется неутешительным).
Лацис и Кедров получат ордена Красного Знамени только после смерти Дзержинского. То, что увидел и пережил председатель ВЧК на Украине, безусловно оказало влияние на «железного Феликса».
Нет, он был вовсе не железный, этот Феликс!
Август. Серпень по-украински. Самый разгар сбора урожая. Первый надломившийся от своей тяжести подсолнечник. Но уже и первый желтый лист…
Махно собрал своих командиров на совещание. Тревожные вести шли отовсюду. Черныш докладывал:
– Красная армия потерпела поражение под Варшавой. Польшу поддержала Европа. Начались переговоры о мире. Польша требует пятьдесят миллионов рублей золотом и большие территориальные уступки. Ленин как будто согласен. Он сейчас согласится на любые предложения, лишь бы сохранить свою власть. Повторяется история с Брестским миром.
– Трещат большевички, – обрадованно подал реплику Щусь. – Это нам на руку.
