Решил я на днях выучиться играть на аккордеоне. Достал со шкафа трофейный инструмент, который дед у фашистов отобрал, открыл чемодан, достал, смотрю – а он поломан, как будто кто-то на него сел. Одно расстройство у меня тут без тебя. Скорей бы ты уже вернулась, я хоть спать нормально стану. Ну, первую ночь, наверное, как в прошлый раз, от восхищения и трепетного благоговения не засну, но потом-то все нормализуется!
Вокруг все время говорят про кризис – по сто раз в день это слово слышу, – у вас там, наверное, проблемы несколько иные! А еще здесь на улицах полно пуха, и вороны начали выводить птенцов!
Ничьим чарам я не поддаюсь, хотя тут тетки, наверное, уже сегодня-завтра голые начнут по улицам ходить, у меня к ним иммунитет – это ты.
Что бы еще такого тебе рассказать? Всегда актуально то, что я тебя люблю и скучаю. Подруга твоя рассказывала жесткие истории про чела, которого отправили сидеть куда-то под Нарьян-Мар, докуда надо сначала лететь рейсом из Москвы, а потом еще четыре дня санного пути. Думаю, правда, что нам такие путешествия не светят, но все равно, где бы ты ни находилась, я всегда буду за тобой, за тебя и в тебе. Целую крепко-крепко!
Здравствуй! Почему же ты мне не отвечаешь? Все ли в порядке? В прошлый раз через день ответ пришел, а сейчас уже неделю жду – очень тут скучаю. Вообще мне очень тухло одному жить, никакого удовольствия, как лето настало, вообще жду тебя не дождусь. Во вторник в честь Дня медработника развозил торты-поздравления. Торты были в форме зубной пасты, а коробки – квадратные и хлипкие, торты сочные, а коробки – негерметичные. Ввиду этих несоответствий я обгадил всего себя. Уж не знаю, зачем я тебе это написал, просто мне очень в голову въелось, так как весь вторник я был липкий и нечистый.
Я опять еду в Москву, так что, если в эти дни назначат заседание, а меня не будет, не бойся. Главное, не отчебучь еще чего-нибудь, а то я так уже один раз в Москву прокатился ненадолго. Говорят, все там будут жестко пить! А вообще коллеги мои новоиспеченные вроде нормальные, овощи, конечно, но терпимые.
На твоей работе все сильно переживают, заходил к ним сегодня – от всех тебе привет, вообще они все замечательные! Ты там держись и веди себя хорошо!
Как начнут ко мне проплаты приходить – буду тебе шмотки покупать помаленьку! Напиши еще пароль от Контакта, я хоть фото твое туда поставлю да имя напишу. Вообще знай, что у меня тут все отлично, но только наполовину, потому что моя вторая половина – это ты, и, когда мы снова будем вместе, все будет вообще шикарно, мы все победим и доживем до ста лет!
В общем, жду от тебя ответа, хороших новостей и всю тебя как можно скорей!
Если бы ты видел, как у взрослых женщин ходуном ходят руки, когда приносят передачи. Если бы знал, как унизителен обыск – когда стоишь в холодной душевой лицом к кафелю, а чьи-то равнодушные руки перебирают твои вещи и фотографии, разбрасывают еду и прокладки. Когда ты задаешь вопрос, и перед твоим носом с лязгом падает кормушка. Когда к девушке нерусский в погонах обращается: «Эй ты, тело!» Что это такое – письма из дома. Каково это – когда никому нет дела до твоих бед, потому что у всех свои, и похуже. Когда всю камеру ставят на растяжку в коридор – ноги на середине плеч, руки вверх и в стороны, – и менты кричат: «Не пачкайте стену своими руками, суки! Вверх ладонями!» – и ты переворачиваешь ладони обратной стороной к себе, потому что у тебя нет выбора. Что такое слышать крики за стеной и знать, что какую-то девочку рядом в прессе сейчас убивают, но ты не можешь ничего сделать, а менты специально не подходят к камере. Хочется закричать, нарушить режим, но нужно молчать – в карцере я бы рехнулась, там девочка за три дня с паучком начала разговаривать. Это чудовищная несправедливость, людей эта система не исправляет, а калечит, даже самых конченых. Женская тюрьма – это ад, и я в этом аду. Только чувство юмора и спасает, а так я уже придумала миллион способов удавиться. Это письмо я не отправлю. Запорола бланк попусту. Цензор такое никогда не пропустит.
Здравствуй!
