— Да вот с этим самым… как должен человек бороться за свою любовь и побеждать. Или вы, может, не слыхали нашего разговора?
— Нет, не слыхал.
— Я вот говорил, что никакая красавица не устоит перед влюбленным в нее парнем, если он правильно, обходительно, умненько любить ее будет. Знаете, как бы я действовал, если бы влюбился в такую, например, дивчину, как Алена Дударь?
— Интересно, как? — оживился Тюльпанов. — Расскажи!
— Я бы раскрыл перед ней всю свою душу. Смотри, красавица, не только на мои брови и на мой нос, но и дальше, в самое нутро! Я бы рассказал ей о себе всё-всё: где родился, какая моя родина, что умею делать, как врага ненавижу, как друга люблю, о чем мечтаю, куда первым делом стремлюсь, какую жену себе ищу и так далее. Послушала бы Алена мои горячие речи один раз, другой, третий — и ей стало бы ясно, что я, Тарас Волошенко, и есть тот самый человек, какой ей нужен. Сама бы в жены запросилась, если бы я не женился в срок. Вот так-то, друзья! Если любишь, так люби смело, с азартом. Обходительность с любимой должна быть наступательной. Как советскому солдату по боевому уставу положено в бою действовать? Наступать и наступать! Вот я бы наступал и в любви, а не отсиживался в пассивной обороне. Вот' Как, товарищ старшина? Правильно я рассуждаю? Смолярчук поднялся с земли:
— Пошли домой! — и, широко шагая, направился вниз, к заставе.
Тюльпанов и Волошенко, сдерживая смех, переглянулись.
— Ничего, такая сердечная тренировка ему на пользу, — вполголоса сказал Волошенко. — Пошли и мы, Тюльпанов!
Смолярчук вернулся на заставу. Капитан Шапошников, увидя старшину, попросил его зайти в канцелярию. Именно — попросил, а не приказал. Смолярчук все понял: пришла тяжелая минута расставания, кончилась трехлетняя боевая дружба. Да, он не ошибся в своих предположениях. Когда вошел в канцелярию, капитан Шапошников сказал, что из штаба получена телефонограмма о демобилизации старшины Смолярчука.
Смолярчук молча, краснея и бледнея, выслушал начальника заставы. Он топтался на рассохшихся скрипучих половицах, не зная, сказать что-нибудь в ответ на слова капитана или молчать дальше; выйти из канцелярии или еще стоять вот так, чурбан чурбаном.
— Садитесь. — Шапошников попытался подать Смолярчуку стул.
Старшина вспыхнул, подбежал к Шапошникову, взял стул.
— Что вы, товарищ капитан! Не генерал я, а всего-навсего старшина.
•— Бывший старшина, — уточнил Шапошников и усмехнулся. — Не скоро вы отвыкнете от своего старшинского звания. С утра до ночи приходилось слушать на заставе «старшина» да «старшина», и вдруг — просто Смолярчук. — Шапошников закурил, положил коробку папирос перед Смолярчу-ком: — Курите!
Оба густо задымили. Помолчали.
— Значит, уезжаете? — спросил Шапошников, глядя в окно.
— Да, товарищ капитан, приходится. Отслужил свою норму сполна. Послужу теперь там, дома.
— И что же вы дома будете делать?
— В механические мастерские эмтеэс определюсь. Привычное место.
— Из огня, значит, да в полымя. Работы теперь у вас в Сибири по самое горло. Надо поднимать целину, учить трактористов, ремонтировать машины, строить жилища, дороги, амбары. Таким строителем станете, что некогда будет и заставу вспомнить.
— Для воспоминаний всегда найдется время, даже в разгар уборочной или во время пахоты.
— Интересно, что же вы будете вспоминать?
— Все, наверно. И больше всего: каким пришел на заставу и каким прилетел домой.
— Неужели еще не забыли первые дни службы на заставе?
— Разве забудешь! Прямо живой стоит передо мною стриженный наголо солдат Смолярчук. — Он густо покраснел, блестящими глазами посмотрел на Шапошникова и опустил голову. — Спасибо, товарищ капитан, за трехлетнюю науку! Век ее не забуду!
— Боевую дружбу грешно забывать'. — Шапошников поднялся, положил обе ладони на раздольные плечи Смолярчука. — Я тоже не забуду, какого солдата граница отправляет домой. — Молча, пристально посмотрел ему в глаза и опять тихо и грустно спросил: — Значит, уезжаете, старшина? А может, останетесь, а? Может быть, еще повоюем локоть к локтю, а?
— Нет, товарищ капитан, неделю назад, наверно, остался бы, а теперь…
— Что же изменилось? Случилось что-нибудь?
— Ничего особенного. Так, пустяки.
— И эти пустяки решили вашу пограничную судьбу? Эти пустяки потушили огонь в ваших глазах? В чем дело, старшина?
Смолярчук долго молчал.
— Есть, товарищ капитан, у меня один важный непорядок, — наконец сказал он, — но не по служебной части, не беспокойтесь. Личный.
— Ну, если это секрет… — развел руками Шапошников. Он был задет за живое скрытностью своего воспитанника, перед которым его сердце всегда было открытым. — Если не доверяете…
— Что вы, товарищ капитан! Кому же мне и доверить, как не вам! — Он помолчал, разглядывая натруженную ременным поводком ладонь. — С Аленой у меня нескладно получилось.
— А… поссорился! Это бывает, не унывайте.
— Хуже. Разошлись мы, как ночь и день.
— Вот это новость! Не ожидал. А какая причина? Почему, собственно, разошлись?
— Не по Сеньке, видно, шапка: она гидролог, метеоролог, ученая барышня, а я…
