— Ну, как себя наш собачий премьер чувствует? — спросил Шапошников, любуясь овчаркой, ее крупной головой с острыми стоячими ушами, ее широкой, сильной грудью, волчьими лапами и длинной, отмытой и тщательно вычесанной шерстью, кажущейся шелковой.
— Хорошо, товарищ капитан.
— Привыкает к вам?
— Так точно, уже привык.
— А Смолярчука забывает?
— Забывает, товарищ капитан, — ответил Тюльпанов и густо покраснел: ему стало стыдно, что соврал.
— Ишь ты, какая у него короткая память! — усмехнулся Шапошников, делая вид, что не заметил смущения молодого солдата.
По двору заставы, недалеко от питомника, прошел Смолярчук. Витязь, прежде чем увидел его, учуял своего друга, услышал звук шагов, непохожий ни на какой другой звук. С радостным визгом и лаем овчарка перемахнула загородку, пронеслась по двору и, подбежав к старшине, бросилась ему на грудь.
Смолярчук не погладил собаку, не сказал ей ни одного ласкового слова, не посмотрел на нее приветливо.
— На место! — строго прикрикнул он на Витязя.
Поджав хвост и опустив уши, обиженно оглядываясь, овчарка вернулась в питомник.
— А память у него все-таки оказалась длинной, — улыбнулся Шапошников.
Будущий инструктор молчал, опустив голову. Теперь даже уши его были красными.
— Не отчаивайтесь, товарищ Тюльпанов, — сказал капитан. — Привыкнет Витязь к вам, если… если сумеете его полюбить, если на «отлично» закончите школу службы собак.
«Сумею. Закончу», — хотелось ответить Тюльпанову, но он только посмотрел на начальника заставы блестящими глазами.
К Шапошникову подбежал сержант, дежурный по заставе:
— Товарищ капитан! С наблюдательной вышки докладывают: по тыловой дороге следует к нам группа женщин.
— Женщин? — Шапошников прищурился, глядя в ту сторону, откуда доносилась веселая девичья песня.
— Виноват, товарищ капитан, — девушек!..
По яблоневому саду, примыкавшему к заставе, шагала шеренга поющих девчат, одетых в праздничные платья.
Неподалеку от ворот заставы, на лужайке, девчат встретили свободные от службы пограничники, готовые от души повеселиться и повеселить редких гостей.
Волошенко объявил:
— Товарищи! Вечер песни и пляски по случаю проводов старшины Смолярчука считаю…
Он оборвал свою речь на полуслове, увидя появившегося в воротах заставы Шапошникова. Лицо капитана было сосредоточенным, строгим.
Волошенко подмигнул Алене, заговорщически шепнул:
— Доложи, Аленушка, нашему начальнику о цели своего прибытия. Да ласковых улыбок не жалей! Иди!
Дымя папиросой, Шапошников молча смотрел на девушку, направившуюся к нему. По мере ее приближения лицо его теряло строгость, глаза теплели.
Подбежав к Шапошникову, Алена приложила руку к виску, шутя отрапортовала:
— Разрешите доложить, товарищ капитан! Прибыли провожать демобилизованного.
— Очень хорошо! И больше ничего вы мне не доложите? А где метеосводка?
— Извиняюсь. — Алена достала из рукава платья лист бумаги, передала его Шапошникову. — Ожидается сильный туман.
— Это уж мы видим простым глазом, без вашей дальнозоркой науки. — Капитан сокрушённо вздохнул. — Эх, Алёна, Алёна…
— Что такое, товарищ капитан? Что-нибудь не так записала?
— Да нет, здесь всё правильно, а вот… не думал я, Алёна, что ты так поступишь.
— Как, товарищ капитан? О чём вы говорите?
С лужайки, где расположились девчата и пограничники, донесся дружный смех, вызванный, очевидно, какой-нибудь выходкой или рассказом Волошенко. Алена с завистью оглянулась на подруг.
— Что такое, товарищ капитан? Что-нибудь не так записала?
— Да нет, здесь все правильно, а вот… Не думал я, Алена, что ты так поступишь.
— Как, товарищ капитан? О чем вы говорите?
С лужайки, где расположились девчата и пограничники, донесся дружный смех, вызванный, очевидно, какой-нибудь выходкой или рассказом Волошенко. Алена с завистью оглянулась на подруг.
— Сейчас я тебя отпущу. Потерпи, — сказал Шапошников. — Где ты родилась, Алена?
— Здесь, вы же знаете.
— В Закарпатье? На берегу Тиссы? На Верховине?
— Да, — ответила Алена, все больше и больше недоумевая.
— А твой отец где родился? — продолжал Шапошников все в том же полушутливом, дружеском тоне.
— И отец верховинец. И дед. И бабушка. А почему вас заинтересовало это, товарищ капитан?
— И прадед твой, конечно, тоже верховинец. И прапрадед. Тысячу лет Дудари жили на закарпатской земле, а вот ты… в сибирской степи собираешься растить своих детей.
Девушка вспыхнула, опустила голову. Она наконец поняла, куда клонит Шапошников.
Шапошников заметил смущение Алены, но понял его по-своему.
— Я на тебя большие надежды возлагал, — говорил он, не переставая улыбаться. — Думал, что ты любишь нашу границу, а вышло… Не согласись ты уехать с ним в Сибирь, он бы на сверхсрочную остался. Если бы ты знала, Аленушка, какого мы следопыта теряем! За три года такого не обучишь!
— Я человек штатский, ничего не понимаю в ваших делах. — Она опять шутя откозыряла. — Разрешите идти, товарищ капитан?
