Хитрость не удалась. Шапошников пытался вызвать девушку на откровенность, надеялся помочь в ее временной беде. Он ни на одно мгновение не сомневался в том, что Алена любит Смолярчука. Любит и теперь, как и раньше, но вида не подает. Слишком горда, самостоятельна, не прощает никаких обид тому, кого полюбила, — оттого, наверно, и разладилась дружба со Смолярчуком. Чем же он обидел ее? Чем не угодил? Ответа нет. Придется пытать самого виновника, старшину, а от этой строптивой девушки уже ничего не добьешься. Еще один вопрос о ее
отношениях со Смолярчуком, и она такое скажет, такой даст отпор, что, вспоминая свой позор, год будешь краснеть и с восхищением качать головой: «Вот так верховинка! Вот так сказала!»
Шапошников посмотрел на часы, потом на горы, уже плотно, до самого подножия, затянутые дымчато-черными густыми тучами.
— Алена Ивановна, я должен огорчить вас и ваших подруг: проводы Смолярчука сегодня не состоятся. Обстановка, как видите, неподходящая.
Туман выползал из ущелий, высокой волной наступал на сады и виноградники, приближался к долине, местами закрывал Тиссу.
Алена вернулась на садовую лужайку к подругам.
По ее лицу Волошенко понял, что «вечер пляски и песни» не состоится.
— Неудача? — спросил он.
Алена кивнула головой.
Из ворот заставы вышел дежурный. Он сильно, зычным голосом скомандовал:
— Федоров, Чистяков, Тюльпанов, Волошенко, к начальнику заставы!
Назвал фамилии всех пограничников, бывших на лужайке, пропустил только Смолярчука.
Один за другим ушли, распрощавшись с девушками, Чистяков, Федоров, Волошенко, Тюльпанов. Исчезли и девчата, их смех уже доносился из нижней, прибрежной части сада, плотно закрытой туманом. На лужайке остались Смолярчук и Алена, которую он удержал. Она стояла среди деревьев на зеленом росистом ковре, в белом цветочками платье, в белых туфельках, в белых подвернутых носках, с крупными сахарными бусами на шее, с атласным белоснежным платком на светлых волосах, сероглазая, белозубая — как вишня в цвету, родная сестра всем этим яблоням, черешням.
Глаз не мог оторвать от нее Андрей Смолярчук, все смотрел и смотрел… Любил он ее и раньше, но теперь… Какой она хорошей будет женой!
Алена молчала, то перебирая бусы; то разглаживая на голове платок. Она ждала, когда же заговорит Андрей.
Он взял руку девушки и, заглядывая ей в глаза, волнуясь, проговорил:
— Поедем со мной, Аленушка!
— С тобой? Куда?
— В Сибирь, на мою родину. Давно ты мне нравишься, сама знаешь.
Алена освободила руку, рассмеялась, превращая признание Смолярчука в шутку.
— Ехать с тобой? В твою холодную Сибирь? А моя теплая Тисса? А мой старенький батько?
— У нас в Сибири есть реки похлеще твоей Тиссы. Енисей! Иртыш! Обь! Лена! А насчет батька… Я буду и твоим батькой, матерью и сестрой… Всех заменю. Поедем, Аленушка!
Алена серьезно и строго посмотрела на Смолярчука, покачала головой.
— Много ты думаешь о себе, Андрей!
— Не много. Столько, сколько надо! — безмятежно проговорил он и снова потянулся к руке Алены.
Она молча, холодно отстранилась. Он с недоумением и зарождающейся тревогой посмотрел на девушку, не понимая, что с ней происходит. Откуда вдруг такая перемена? Почему она стала такой чужой, неприступной?
Алена горько усмехнулась.
— Андрей, когда ты надумал увезти меня в Сибирь?
— Я все время думал, целый год.
— Очень долго ты думал, Андрей. Так долго, что… — она вскинула голову и в ее серых глазах вспыхнула безжалостная насмешка. — Надо тебе еще подумать с годик. — Она неожиданно резким и сильным движением повернула Смолярчука лицом к заставе и легонько подтолкнула его в спину. — Иди, думай!
И ошеломленный Смолярчук покорно пошел к заставе.
Алена, побледневшая, кусая губы, смотрела ему вслед. Он уже сделал несколько шагов в сторону от нее, сейчас хлопнет калиткой и скроется за высоким забором. Надо остановить его, вернуть. Но каким словом? Где оно, это слово, не унижающее, достойное, простое и сердечное?
Алена молчала, глядя вслед удаляющемуся Андрею, и отчаяние терзало ее сердце…
