Что я могла ей ответить? Что здесь, в Нью-Йорке, такого не случится? Что никто из богачей «старой гвардии» вроде Рокфеллеров или Райнлендеров никогда не пригласит Карнеги на чай в свой особняк на Четырнадцатой улице? Неужели они ради этого и приехали в Нью-Йорк? Какой в этом смысл? Когда я думала о настоящих, серьезных проблемах, с которыми приходилось сталкиваться многим людям, таких как нехватка денег, недостаток еды и отсутствие нормального жилья, — о проблемах, известных не понаслышке и самой миссис Карнеги, — это стремление в высший свет казалось мне легкомысленным и пустым.
Поэтому я промолчала.
Словно прочитав мои мысли, миссис Карнеги пояснила:
— Я хочу, чтобы Эндра вращался в наивысших нью-йоркских кругах. Он этого достоин. — Она придирчиво оглядела в зеркале свою прическу, которую я только что уложила.
Мне было любопытно узнать, хотел ли Эндрю того же. Если я не собиралась давать волю чувствам и твердо решила ограничить наше с ним общение исключительно деловой сферой, то его отношение к высшему нью-йоркскому обществу не должно бы меня волновать. Однако я волновалась, и само это волнение уже говорило о многом.
Я получила ответ в тот же день. Уставшая после долгих хождений по магазинам в поисках идеальных зимних перчаток, миссис Карнеги прилегла отдохнуть раньше обычного. Как только она задремала и все звуки в ее спальне стихли, я тут же схватила пальто и помчалась на улицу. Я уже заготовила себе оправдание: если мне встретится кто-нибудь из знакомых Карнеги, я скажу, что хозяйка отправила меня в аптеку.
Обычно мы встречались с Эндрю гораздо позже, но я нисколько не сомневалась, что он уже ждал меня в парке. Я хорошо знала его расписание — каждое утро за завтраком они с матерью обсуждали свои планы на день в моем присутствии, — и его встреча с банкирами из Атлантического национального банка должна была завершиться еще час назад. Все последние недели мы с ним составляли список возможных инвесторов, готовых участвовать в новых железнодорожных проектах, и выявляли ключевых игроков на этом огромном, во многом таинственном рынке. Иногда мы спорили: например, я считала, что местные банки, действующие в регионе, где будет строиться мост, охотнее выделят деньги на его сооружение, Эндрю же настаивал на том, что крупные ссуды от национальных банков обеспечат проектам больший престиж, а значит, и дальнейшее финансирование. Но все наши споры решались мирно, и меня всегда поражало, с каким уважением Эндрю относился к моим идеям.
Правда, сегодня меня беспокоили не только вопросы большого бизнеса. Кто он, этот человек, с которым я связывала надежды на будущее моей семьи? Что для него по-настоящему ценно?
Эндрю уже сидел на нашей любимой скамейке под густой сенью деревьев. Увидев меня, он улыбнулся и поднялся. Мы оба уселись и сразу же заговорили о его сегодняшней встрече с банкирами, не опасаясь, что нас увидит кто-нибудь из знакомых, — ведь здесь их практически не было. В Нью-Йорке я ощущала невероятную свободу, которой лишилась, покинув родной Голуэй. Здесь, в безымянной суете большого города, вдали от посторонних глаз и ушей, мы с Эндрю могли говорить искренне и свободно.
К волновавшему меня вопросу я подступила издалека:
— Значит, вы все же решили добиваться финансирования через нью-йоркские банки?
— Знаю, вам не нравится эта идея, но я убежден, что поддержка со стороны банковского сообщества Нью-Йорка придаст нашим проектам определенную авторитетность, — сказал он, пыхнув сигарой.
— Вы уверены, что вами движут только соображения «авторитетности»?
— Что вы имеете в виду?
— Возможно, вам кажется, что поддержка со стороны крупных банков Нью-Йорка обеспечит вам доступ в местное высшее общество?
Он густо покраснел, тем самым подтвердив мои подозрения.
— Почему вы об этом спросили, Клара?
— Кажется, ваша мама полна решимости примкнуть к недоступному высшему свету Нью-Йорка. Вы любите ее, постоянно стремитесь порадовать и, вероятно, полагаете, что деловые связи и есть путь наверх.
— Одно не исключает другое, — осторожно проговорил он.
— Не исключает, но и не гарантирует.
— Откуда вам знать?
В его голосе появились жесткие, воинственные нотки, какие я слышала во время спора с мистером Скоттом и мистером Томсоном. Лицо Эндрю тоже переменилось: обычное дружелюбное выражение как будто скрылось за темной, непроницаемой маской.
Я совершенно забыла о своем положении служанки в доме, где он был хозяином. О положении, которое оставалось неизменным, несмотря на наши с ним необычные отношения и его обещания, что скоро у меня будут собственные деньги. Я чуть отодвинулась от него и сказала:
— Прошу прощения. Я переступила границы дозволенного.
Темная маска исчезла, и он снова стал прежним — тем Эндрю, которого я знала.
— Клара, между нами нет и не может быть «границ дозволенного». Наше общение — по-настоящему искреннее и честное, и тем оно ценно. Если вы говорите, что двери в нью-йоркское высшее общество останутся закрытыми, независимо от моих деловых связей с местными банкирами, то я вам верю.
Я попыталась ему объяснить:
