Дивное зрелище: женщина с кривым мечом в руке, бегущая сквозь дьявольскую чащу.
Вернулась она и впрямь через минуту с несколькими ветками можжевельника. Это чудесное растение, его ещё называют вересом, не признаёт никакой нечистоты. Даже в дьявольской чаще вересовые купы не таят опасности и могут использоваться как лекарство.
Крин поспешно вынесла остатки кипятка. Над можжевеловыми ветками поднялся ароматный пар. Пока ветки не остыли, Мурава принялась хлестать сына по спине, ногам, даже по лицу, изничтожая кусачих насекомых.
Распаренного и опухшего от укусов Арчена затащили в шалаш и уложили рядом с Кудрей, который почти весь день спал без просыпу. Резанные раны на второй день воспаляются. Лучшее лечение в этом случае — сон. Кто именно из четырёх взрослых и малолетних женщин усыпил раненого, они и сами не могли сказать, но Кудря не проснулся, даже, когда Арчена укладывали рядом.
— Теперь рассказывай, что там приключилось, — потребовала Мурава, когда удалось вздохнуть спокойно.
Нечего там рассказывать. Хотел нарубить лапника, шалаш улучшить. Выбрал ёлку, у которой ветки низко. И только первую ветку срубил, как сверху эти сикорахи посыпались, сплошным дождём. И тут же жрать принялись. Остальное ты знаешь.
— А это что? — спросила Пася, показав флейту, которую Арчен зачем-то хранил.
— Откуда она у тебя?
— Из твоей одежды выпала, пока мы её полоскали.
— Это дудка. В эту дырку дуешь, а остальные пальцами прикрываешь, тогда она по разному поёт. Только у меня ничего не получается, как ни стараюсь.
— Мне можно дунуть?
— Пожалуйста.
Пася глубоко вдохнула и пробежала пальцами по отверстиям. Раздалась звонкая трель.
— Ух, ты! — в голос сказали Арчен и Пася.
— Она железная? — спросила Пася, разглядывая флейту.
— Нет, — они бывают разные, но эта — серебряная.
— Ух, ты! — лучших слов для выражения восторга у Паси не было.
— Ладно, бери флейту себе. Всё равно я на ней играть не умею.
— Дела тут у вас… — протянула Мурава, имея в виду вовсе не флейту. — Как говорится, не понос, так золотуха. Ночью плачущая плесень приползала, а кусачая дрянь, оказывается днём может.
— Нам тут не выжить, пробормотал Арчен. — Уходить надо.
— Куда?
Но Арчен уже уплыл в жаркие волны бреда, и вопрос остался без ответа.
«Подстава, подстава», — тяжело стучало в ушах. — Что же делать? Бежать? Куда? Нигде в мире нет для него места. Да и не сбежишь на костылях. Валяться в ногах у солдат, просить пощады? Как же, дождёшься… Им пиво нужно, а не пощада для несчастного калеки. А ещё им приказано доставить кого-нибудь вниз живым, чтобы сжечь на костре.
Никол тихонько с переливами завыл.
Подстава, всюду подстава!
В дверь негромко постучали. Никол мигом шмыгнул за ширму.
Кого там несёт нелёгкая? Не буду открывать! Солдаты после вчерашнего ещё должны дрыхнуть.
И тут же Никол сообразил, что уже утро, значит, лавка открыта и запереть её невозможно.
Скрипнула дверь, раздался отлично знакомый Николу голосок:
— Дядюшка Порш, мне бы хлебца купить. Очень кушать хочется. Я шлёндер принёс. Сам наколдовал. А хлеба не получается.
Тьфу, ты, это же Хотич, жалкая тварь, которого Никол привык шпынять по всякому поводу! И в какую дыру он забился, что его не нашли ни големы, ни солдаты?
— Чего тебе надо?
— Я к дядюшке Поршу. Хлебца купить ломоток.
— К отцу, что ли? Так его нет, убили его.
Хорошо сказал: убили — а кто, тут и гадать не надо. Ясно же, что солдаты. А спрашивать наёмников Хотич не полезет.
— Как же теперь быть? Вот у меня шлёндер есть.
— А никак. Хочешь, бросай свой шлёндер в ящик, а теперь открывай ларь и смотри, что получится.
Хотич покорно расстался с денежкой, а потом открыл ларь, до которого прежде никому из покупателей касаться нельзя было.
— Ух, ты! — в руках у нищеброда был не ломтик, а ломоть, кусман горячего ароматного хлеба с золотистой коркой и пышным мякишем.
Хотич тут же вцепился в хлеб зубами.
— Я пойду, ладно?
— Я те пойду! — взревел Никол, грозно, словно не выл только что. — А ну, подай мой заказ!
Никол бросил в денежный ящик три серебряные монеты, которые уже раз десять пропутешествовали из денежного ящика в ларь, и потребовал:
— Бутылку вина, такого, как лейтенант пил, и баранину тушёную с черносливом!
Хотич стоял с тупым видом, разинув рот.
— Подай! — велел Никол.
Хотич кинулся к ларю, извлёк из глубины бутылку тёмного стекла, уже откупоренную, бокал на тонкой ножке, а следом миску, над которой поднимался ароматный пар.
— Ларь прикрой, — напомнил Никол, придвигаясь к столу.
Вино оказалось терпким и совсем не сладким, а мясо, напротив, словно его нарочно сластили. Недопитую бутылку Никол спрятал за ширмой, на миску щедро указал Хотичу:
— Доедай.
Хотич ел торопливо, громко чавкая, пачкаясь в соусе и шмыгая носом, словно боялся, что еду сейчас отнимут, а Никол смотрел на него с презрением и спешно соображал. Конечно, нельзя сказать, что ему сейчас прокнуло, но подстава на некоторое время отъехала и немедленной гибелью не грозит. Этим надо пользоваться.