В непосредственной близости от дома Эйнджел не рискнула зажечь фонарь, поэтому ей пришлось по памяти управлять упряжкой, осторожным шагом двигавшейся по заснеженной аллее. В небе сиял тоненький серебряный серпик нарождавшейся луны, света которой хватало лишь на то, чтобы ели, стоявшие вокруг дома, превратились в жуткие колдовские создания. В какой-то момент ей ужасно захотелось бросить эту глупую затею и, поставив сонных Джуно и Юпитера обратно в стойло, вернуться в блаженное тепло своей постели. Но Эйнджел знала, что никогда не простит себе такого малодушия. Ведь это была просьба Холта, бесценный знак его возросшего доверия к ней. И хотя она прекрасно понимала, что Холт никогда не попросил бы ее об этом, будь жива Лили Валентайн или же если бы узнал о ее беременности, она все же была полна решимости оправдать его доверие, несмотря ни на какой риск.
Если она поедет медленно, если в пути не замерзнет, если найдет хорошую дорогу к прииску... Тогда это будет так же просто, как вонзить горячий нож в масло, подумала Эйнджел. Она очень тепло оделась, натянула на руки три пары перчаток и обмотала шею и подбородок шерстяным шарфом так, что оттуда торчали лишь глаза. По ее расчетам, она должна была добраться до прииска за два-три часа. Лошади с поразительной легкостью тащили по снегу фургон с грузом провизии и одежды.
Казалось, все благоприятствовало успеху затеянного ею предприятия. К тому времени, когда Эйнджел добралась до развилки, ветер совсем стих, и она почти не чувствовала холода. Остановив лошадей, она зажгла фонарь и осторожно повесила его над местом кучера, чтобы по мере возможности освещать дорогу. Лошади терпеливо ждали, пока она закончила прилаживать фонарь, и послушно тронулись в сторону прииска. Дорога пошла заметно вверх, но лошади, казалось, не замечали подъема. Эйнджел даже рискнула слегка ударить их по спинам, чтобы они бежали быстрее.
Долгое время в тишине ночи раздавалось лишь мягкое приглушенное цоканье лошадиных копыт да скрип полозьев по свежему снегу. Один-два раза Эйнджел показалось, что она слышит отдаленный вой койота или собаки, поскольку волков здесь уже не осталось, как уверяла она сама себя. Настороженно прислушиваясь, лошади, тем не менее, не прекращали свой ровный быстрый бег по снегу.
Постепенно вой прекратился, и Эйнджел настолько расслабилась, что даже не заметила, как заснула. Она не знала, сколько проспала, но проснулась от того, что лошади внезапно остановились. Отряхивая с ресниц налипший снег, она почувствовала, что замерзла. С трудом подобрав непослушными руками упавшие вожжи, она причмокнула и попыталась тронуть лошадей, но те стояли как вкопанные и лишь нервно поводили ушами. Полагаясь на инстинкт животных, Эйнджел стала вглядываться в кромешную тьму, но ничего не слышала и не видела, кроме мерцающего света фонаря. И вдруг Эйнджел поняла, что лошади стоят перед самой шахтой!
– Я сделала это! – с тихой радостью сказала она сама себе, однако радость мгновенно испарилась, когда Джуно, захрапев, попятилась назад. В темноте Эйнджел успела разглядеть чью-то руку, крепко взявшую кобылу под уздцы. Тут же из темноты показалась другая рука и взяла под уздцы Юпитера, и, прежде чем Эйнджел успела схватиться за ружье, она уже была окружена дюжиной лиц, глядевших на нее блестящими темными глазами.
Словно во сне Эйнджел увидела, как от деревьев отделился человек в тяжелой меховой одежде с почти квадратным лицом, хорошо видным даже при слабом свете фонаря. Потом она разглядела длинные седые косички, свисавшие по обе стороны лица со впалыми щеками, и поняла, что это индейцы. Странно, но она не почувствовала страха.
Человек в меховой одежде заговорил на непонятном ей языке, и Эйнджел энергично помотала головой в знак того, что не понимает его. Он неторопливо повторил свою фразу, но теперь уже на ломаном английском:
– Ты женщина Игашо? Эйнджел снова покачала головой:
– Нет, я жена Холта, Холта Мерфи. Вы его знаете? Неожиданно старый индеец широко улыбнулся.
– Мы знать его как Игашо.
Внезапно Эйнджел все поняла. Теперь она не сомневалась, что это и были те самые люди, которых она должна была найти по просьбе Холта. Их исхудавшие лица и сильно потрепанные меховые одежды свидетельствовали о том, что они крайне нуждались в пище и одежде, которые привезла им Эйнджел. Привыкнув к слабому освещению, Эйнджел заметила, что большинство из них были почти детьми, юные храбрецы с воинственными лицами. Не понимая английского языка, они ждали, что скажет старик.
– Меня сюда послал Холт, чтобы я привезла вам все это, – сказала Эйнджел, показывая на упакованную провизию и одеяла, уложенные в фургоне, и изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал. Нет, она не думала, что эти люди могут причинить ей зло, по край ней мере теперь, когда она им все объяснила.
Старик индеец с достоинством поклонился ей.
– Меня зовут Каго, я лекарь племени арапахо. Человек, которого ты звать Холт – Игашо – сын моей... вы, белые люди, звать это дочерью.
– Так вы его дедушка с нескрываемым изумлением воскликнула Эйнджел. Каго печально кивнул:
