Она больше не в силах выносить эту жизнь в отелях и в то же время не хочет оставить мать одну. Ах, что за ужас эта жизнь! Кельнеры, шмыгающие по коридору, световые сигналы, электрические звонки, трещащие телефоны, граммофоны, играющие без конца одни и те же приторные мелодии, заискивающие директора — всё это казалось ей каким-то преддверием ада. Ленч, чай, обед, вечерние туалеты и балы. И везде одни и те же танцы, одни и те же джаз-банды, одни и те же отвратительные пустые разговоры. Те же танцоры, те же фразы, та же пустая болтовня! За ней ухаживают, ей присылают цветы, пишут письма — по большей части глупые, иногда преувеличенно страстные, но вся эта страсть испаряется через три дня. Ей целуют руки, ее прижимают к себе, пытаются прикоснуться к ее телу, поцеловать ее. Она окружена одной и той же вечной бессмыслицей. Иногда она чуточку влюбляется, просто от скуки, позволяет целовать и обнимать себя, шептать себе на ухо страстные слова. Ее уже целовал один англичанин, потом француз, потом какой-то испанец. Она точно монета, переходящая из рук в руки. Очень редко удается ей поговорить о чем-нибудь прекрасном и возвышенном. Эти люди вообще не признают никакого серьезного обмена мыслями. Они мгновенно меняют тему, если кто-нибудь пытается начать разговор об этих вещах.
Вот они с матерью укладывают чемоданы: лифтеры кланяются, кланяются официанты; они уезжают. И снова попадают в точно такой же отель. Встречают таких же людей, по большей части бездельников, проедающих свое состояние, опустошенных, стремящихся всегда быть в обществе, потому что они боятся остаться наедине с собой. Дамы, вечно болтающие о пустяках, переходящие из рук в руки; фраки, пышные платья, какая-то шелуха, пустые оболочки людей. Всё это опротивело Соне, она не может больше выносить эту обстановку. Теперь из Канн они поедут в Монте-Карло. Мама будет выбирать комнаты, разыгрывать миллионершу, командовать, капризничать, звонить, звонить... и директора будут кланяться, слуги — бегать со всех ног и трепетать перед ней.
Вот какая она, Соня, стала — такая же никчемная, как и все другие. Она по вечерам прихорашивается и радуется, если ею восхищаются. Надо в этом откровенно признаться. «Но ты, Соня, иди своим путем...» В Каннах ее ждет мистер Уорд, он каждый день шлет ей телеграммы. Он красивый мужчина и будет целовать Соню и прижимать ее к своей груди, Соня позволит ему делать это. Подумать страшно!
Соня очень бледна, она устала и просит Янко уйти. Янко до сих пор еще не сказал ни слова о том, что он строится. Однажды вечером, когда Соня опять ходила взад и вперед, совсем забыв, что Янко сидит тут, он заговорил о своем доме и показал ей план. Соня удивилась и густо покраснела. Так вот что он строит! Она стала расспрашивать, углубилась в чертежи. Она была поражена, взволнована и вдруг заговорила своим прежним голосом.
— Да это настоящий дворец, Янко! — воскликнула она. — И в сущности это два здания, соединенные большим холлом. А зачем тебе два дома, Янко?
Янко не нужно вообще никакого дома — ему достаточно одной комнаты. Но если уж строить, то строить так, чтобы было на что взглянуть... В одном флигеле он будет жить сам, другой предназначается для гостей или для кого-нибудь, кто согласился бы жить под одной крышей с ним.
На следующий день он повез Соню на свою постройку. Соня не переставала удивляться: она не ожидала увидеть ничего подобного. Она восхищалась старыми тополями и липами. Нигде в окрестностях Анатоля нет таких деревьев. Она попросила Янко, чтобы тот позволил ей составить план разбивки парка и сада. Когда она опять будет сидеть в этих отвратительных отелях, у нее по крайней мере будет интересное занятие.
Баронесса Ипсиланти всё чаще слала письма и телеграммы. Ей нездоровится. Постоянные дожди, бури. Она хочет уехать из Канн и направиться в Сицилию. Соня тревожилась, она не могла больше оставлять мать одну и решила ехать. Вечером накануне отъезда Янко нашел ее странно возбужденной. Глаза ее блестели как в лихорадке.
— Я должна поговорить с тобой, — взволнованно сказала она. — После ужина я откровенно поговорю с тобой, Янко, хотя это мне и нелегко.
И после ужина она сказала Янко, что отныне принадлежит ему — с этого вечера. Она провела много бессонных ночей и всё продумала. Он — единственный человек, который ничего не требовал от нее. Она убедилась в том, какой он добрый и славный, и поэтому вверяет ему свою судьбу. Мать не хочет возвращаться в Анатоль до весны, и она, пожалуй, права: при ее расшатанном здоровье здешняя суровая зима только повредила бы ей. Зиму Соне придется провести с матерью, но весной она непременно вернется, что бы мама ни говорила. И тогда она будет жить у Янко — на правах любовницы, друга или жены, как он пожелает.
Они проговорили всю ночь до тех пор, пока в окна не заглянуло солнце. Янко был точно в дурмане.
