Город Антонеску. Книга 2 полностью

И посыпались приказы: двери камеры запереть, «чизмаря» отправить на уборку помещений и вообще прекратить безобразие. Что касается женщины и ребенка, то он сам обратится к прокурору и их немедленно отправят в «Централ». И конец! «Гата!»

Всю ночь Изя и Тася не спали, и Ролли сквозь сон слышала их приглушенный шепот: «Да…Нет… Атанасиу… Тайник… Опасно… И Альберт… Альберт…»

Речь шла о том тайнике, который, если вы помните, сделал Изя в квартире Норы еще в ноябре 1941-го. Если они смогли бы достать спрятанные в нем драгоценности и отдать их капитану Атанасиу, то кто знает…

Правда, времени у них мало и неизвестно, в сохранности ли тайник.

И неизвестно, захочет ли Атанасиу ввязываться в это дело.

Да и сможет ли он им помочь?

А еще их преследовала тень бедного Альберта, который при аналогичных обстоятельствах расстался с жизнью.

Промучившись всю ночь, они так ничего не решили. А утром Изю вместе с другими арестованными погнали на уборку офицерского корпуса и приказали вымыть пол в приватной комнате секретаря «паркета» подполковника Былку.

Изя нерешительно постучал в дверь и, получив разрешение, вошел в спальню привилегированного офицера. В этот ранний час Былку только проснулся. Он сидел в кровати в яркой шелковой пижаме и опираясь на ворох белоснежных подушек, пил принесенный ему денщиком кофе.

Увидев Изю с помойным ведром и шваброй, он был удивлен и даже несколько смущен этой необычной ситуацией. Он ведь не раз при жизни Альберта бывал в подсобке и подолгу с интересом беседовал с Изей о музыке, живописи, архитектуре. Очевидно было, что этот заключенный еврей вызывает его интерес и уважение.

Изя взялся за мойку пола, а Былку, чтобы скрыть смущение, решил завязать с ним разговор и не нашел ничего лучшего, как спросить его о национальности.

«Домнуле инженер, – сказал он, – ну когда наконец решится ваше дело и будет установлено точно, кто вы, еврей или караим?»

Услышав вопрос, Изя остолбенел. Остолбенел в буквальном смысле этого слова: застыл посреди комнаты с мокрой тряпкой в руке.

Прошло, наверное, несколько минут, с тряпки капала грязная вода и на паркетном полу уже образовалась большая лужа, когда он сумел выдавить из себя привычную фразу: «Sunt Karaim!» – «Я есть караим!»

Былку, конечно, понял, насколько он испугал Изю, и поспешил успокоить его:

«Что касается меня, то мне это совершенно безразлично. Вы интеллигентный человек и мне этого достаточно. У нас в Бухаресте много евреев, и у меня среди них есть друзья. Мне было очень интересно беседовать с Вами и жаль, что сегодня это уже невозможно».

Инцидент, как будто бы, был исчерпан.

Изя домыл пол и вернулся в камеру. Он был бледен и с трудом мог рассказать Тасе о происшедшем.

Разговор с Былку, видимо, стал последней каплей…

Тася решилась рассказать Атанасиу о тайнике и во время вечерней переклички попросила солдата гарды передать капитану, что у нее есть важное сообщение.

Прошла еще одна ночь.

А утром Тасю вызвали на допрос, но не к Атанасиу, а к Ионеску.

Ионеску был с Тасей корректен, как всегда.

«Домна Натали, – сказал, – мы долго закрывали глаза на ваше незаконное пребывание в мужской камере. Но теперь ситуация изменилась. Мы получили приказ очистить тюрьму от всех нежелательных элементов. И это касается в первую очередь вашей семьи, тем более, что дело ваше уже закрыто. И вы и ваш муж, оба, признаны евреями и будете отправлены в «Централ» – в ближайшие дни за вами прибудет машина. А ребенок пока останется здесь. Мы о нем позаботимся».

Услышав, что о ребенке «позаботятся», Тася, вопреки своим принципам, разрыдалась и стала взывать к «доброму сердцу» домнуле прокурора.

Но Ионеску прервал ее на полуслове: «Вы напрасно плачете, домна Натали, и напрасно апеллируете ко мне. Это не в моей компетенции. Вы же профессиональный юрист и должны понимать: детям не место в тюрьме! Это не гуманно! Вашего ребенка отправят туда, где ему будет хорошо. В детский дом, в Березовку».