Ролли тоже каким-то образом из нескольких долетевших до нее фраз поняла, что им нужно уходить из «Куртя». Она сидела на этом ставшим родным подоконнике тюремного окна и, прижимая к себе Зайца, горько плакала. На этот раз, против обыкновения, ни мать, ни отец ее не успокаивали.
А Тася, между тем, уже стала собираться.
Пока она уходит одна.
Позаимствовав у Изи несколько вещей из одежды: грязный, но теплый ватник и вполне еще приличные ботинки – у них был один и тот же размер обуви, – она отправилась искать какое-нибудь пристанище.
К вечеру она уже снова была в тюрьме. Принесла немного еды и кое-какую одежду. Как оказалось, ей удалось снять комнату здесь, неподалеку, на Успенской, у двух очаровательных, по словам Таси, бабушек – Лидии Александровны и Александры Александровны.
Услышав последние слова Таси, Изя вдруг возмутился:
Ролли сначала не поняла, шутит папа или действительно сердится. Но когда родители рассмеялись, она тоже, впервые за много месяцев, рассмеялась и позабыла немного о том, что они уходят из «Куртя».
А уходить нужно было немедленно, чтобы успеть добраться до дома бабушек.
Так, темным февральским вечером, после пяти месяцев пребывания в транзитной тюрьме Румынского Военного Трибунала они в последний раз прошли через гарду и, бросив прощальный взгляд на темные окна тюремного корпуса… вышли из «Куртя-Марциалэ».
Папа теперь уже совершенно не хочет со мной играть, ни в «свинью», ни в «крестики и нолики». Тася говорит, что у него «настроение».
«Настроение» началось с того, что все наши солдаты из гарды уехали куда-то на фронт. Вьеру-Канешно и Цыган-Бурьян очень не хотели уезжать. Они пришли к нам прощаться и принесли мне в подарок маленькую целлулоидную куколку.
Вьеру сказал, что он купил ее в той будке, которая на углу, по дороге в казарму, где он папиросы покупает, и что куколку зовут «Папуша». По-нашему это будет вроде как «Кукурузинка», потому, что она очень маленькая.
И еще он сказал, чтобы я его не забывала. А я и не забываю.
Мне все равно теперь делать нечего. Я теперь просто так сижу себе на своем подоконнике и смотрю чрез решетку во двор. Но и там, во дворе, тоже нет ничего интересного. Девочка в красном капоре вместе со своей мамой уехала домой в Бухарест, и никто там больше на педальной машинке не катается.
Вместо Вьеру и Бурьяна нам прислали новых солдат и даже одного нового начальника. Но они все какие-то злые, особенно начальник. Он всю нашу камеру обсмотрел и как начал на папу ругаться. А потом даже стукнул его по лицу. Но папа сказал, что ему совсем не больно и что начальник просто пошутил.
Ладно, пошутил…
Но мне все равно не нравится, когда моего папу по лицу стукают.
А еще этот новый приказал, чтобы нашу камеру закрыли на замок. Так что я уже не могу здесь везде бегать, и к нам тоже в гости никто не приходит.
Правда, дяденька Зембряну все-таки один раз приходил и рассказывал, что у него дома, в Тимишоре, родилась маленькая девочка и что он ее назвал моим именем: «Валерика». Только жалко, что он не может туда поехать и на нее посмотреть, потому что теперь никому в отпуск уезжать не разрешается.
Он, Зембряну, вообще в этот раз пришел в гости к папе. Сел возле него на сапожный стульчик и снял с ноги одну туфлю, чтобы папа вроде как ее починил. Но я вам правду скажу, починять ее совершенно не нужно было, потому что туфли у дяденьки Зембряну чистые, не то что боканчи у солдат.
Но папа все равно надел эти туфли на свою сапожную лапку и стал, так иногда, молоточком ее по подошве бацать. А дяденька Зембряну как сел возле него, так и сидит, в одной туфле и в одном носке, и что-то долго так говорит ему по-русски. Говорит и говорит. А что говорит, не слышно, потому что я далеко от них сижу, на подоконнике.
Только слышу, что он говорит вроде «Сталин», а потом еще говорит вроде «град». Тася тоже, наверное, слышит – она ближе сидит, на кровати, кофту свою разорванную зашивает. Слышит, слышит. Я же вижу, как она каждый раз подпрыгивает. Но почему-то не вмешивается и не орет. Хотя это слово «Сталин» она никому не разрешает говорить, ни мне, ни папе, ни даже дедушке Альберту, когда он еще с нами в камере жил.
