Первым пришла мысль о глупости произошедшего. Взобраться на стену, чтобы прыгнуть вниз, а потом нечаянно упасть оттуда. Потом пришла боль. Врагу не пожелаю испытать этого. Болело все: с головы до ног. Я ощущал каждый мускул, каждую косточку так остро, что хотелось только одного — вернуться назад в беспамятство. Город наказывал провинившегося.
А потом чья-то прохладная ладонь опустилась на мой лоб. Я в жизни не испытывал ничего приятнее. Прохлада приносила некоторое облегчение. Потом вернулись зрение и слух.
Я лежал на спине с раскинутыми в стороны руками возле той самой злополучной стены. И она нависала надо мной, насмешливо ощерившись зубцами. Так мне тогда показалось. Вокруг было тихо. Этот район оказался не слишком многолюдным. Потом картину стены заслонила чья-то фигура.
— Как вы себя чувствуете? — спросил женский голос, и я удивился тому, сколько участия было в нем. Раньше казалось, что местные жители просто не способны на милосердие. Они могли любить, ненавидеть, дружить, завидовать, но сочувствие не испытывали никогда.
Наконец, мне удалось рассмотреть ее: невысокая, худенькая девушка лет семнадцати-восемнадцати, в простеньком сером платье. Она была бы какой-то незаметной, если бы не огромные глаза цвета ясного неба. Она смотрела на меня с грустью и пониманием.
Ее звали Флориана, и жила она на улице Желтого Дождя верхнего города. Это был один из самых отдаленных, а потому, самых тихих районов. Она редко покидала его. Редко знакомилась с людьми. Не потому, что не хотела. Просто, люди избегали ее. К ней никогда не приходили гости, никто не приглашал ее к себе. И она привыкла к своему одиночеству. Оно стало составляющей ее сущности. Я понял это, едва переступив порог ее жилища. Наверное, я был первым, кого она пригласила за долгое время.
У нее был милый уютный дом. Всюду висели картины, и я сразу заметил кисти и краски на специальном столике в углу. Она замечательно рисовала. Конечно, я не ценитель и плохо разбираюсь в живописи, но ее талант не нуждался в искусствоведах.
Она заваривала прекрасный чай и умела слушать. Кажется, я признался тогда ей во всем. Рассказал обо всей своей жизни. Она не перебивала, давая мне возможность выговориться. Иногда рассказывала сама. В ее жизни не было тайн, которые нужно скрывать, и я ни на секунду не усомнился в ее искренности.
Наверное, тогда мы узнали друг о друге даже больше, чем смогли рассказать. Я смотрел на нее, и боль медленно отступала. Я знал, что та не исчезнет совсем, а только затаиться где-то глубоко внутри. Но так было легче, так можно было жить.
Потом потянулись обычные дни. У меня опять было много работы, но она больше не привлекала, не захватывала. Я старался поменьше посещать нижний город. Не мог смотреть в глаза этим людям. Не мог видеть их тоску. Я часто приходил Флор, и она всегда принимала меня. Даже начала рисовать мой портрет. Обещала показать, когда закончит. Эти визиты немного скрашивали однообразные будни. Однажды я спросил, почему люди сторонятся ее.
— Я вижу то, на что они не хотят смотреть. Поэтому они не любят мои картины. А я не могу смотреть на них и не видеть.
— А как же я?
— Ты другой. Я не знаю, как это объяснить. Ты тоже видишь, только еще не понимаешь этого. Пока не понимаешь…
Наверное, я уже начинал понимать то, что она пыталась мне сказать. Этот город особым образом влиял на своих обитателей, делая их слепыми к происходящему. Каждый день был похож на предыдущий, как две капли воды. И они были обречены на этот вечно повторяющийся кошмар. Это был их ад. Это был мой ад. Правда, не знаю, могут ли в аду быть ангелы, и почему Флор тоже оказалась здесь.
Мой портрет был уже окончен и теперь висел у меня в гостиной. Я был на нем задумчивым и серьезным. Рядом висел небольшой автопортрет Флор, который я выпросил у нее в подарок. Вообще, моя квартира сильно изменилась после того, как художница как-то зашла ко мне в гости. Я попросил ее переделать все по своему вкусу, надеясь, что так буду чаще видеть ее. И она взялась за дело с неожиданной энергией. Но результат превзошел мои ожидания. Мне теперь нравился мой дом. Эти стены уже мало напоминали о жизни, оставшейся далеко в прошлом, и о неудачах, случившихся совсем недавно. Здесь было уютно, и все говорило о ней.
Я понимал, что отношения с девушкой давно переступили границу дружбы, но никак не решался сделать окончательный шаг. Она все понимала и ждала. Во всяком случае, я надеялся на это. Иногда я сам не понимаю себя. Почему я медлю? Чего боюсь?
Отказа? Нет. Тогда почему? Потому, что я ничего не мог предложить ей взамен? Или потому, что чего-то не понимал в ней самой?
Приглашение пришло неожиданно. Можно сказать, свалилось, как снег на голову. И от него никак нельзя было отвертеться. Его светлость не терпел отказов. Я, наверное, уже триста лет не посещал дворец, и был бы счастлив, не видеть его еще столько же. Не знаю почему, но там мне нравилось теперь еще меньше, чем в нижнем городе. Все было каким-то непонятным, чужим. Я даже не мог подобрать другого слова.