— Никита-то я — это да, Никита, — отвечает он. — А ты-то кто?
И он отказывается от матери и заявляет, будто видит ее первый раз.
— Как? — удивляется она. — Никита, да ведь я же тридцать восемь лет живу с тобой.
А он опять не хочет признавать ее.
— Не знаю, — говорит, — какая это сумасшедшая старуха привязалась ко мне.
Тут она упала на колени, стала плакать и упрашивать его, чтобы он не отказывался от нее, но он не смилостивился над ней и дал забрать ее и запереть в служебное.
На станции ее ссадили и свели в контору. Там сидел заведующий Дашкин и еще какие-то. Мамаша сразу же, как только ее ввели в двери, встала на колени. Она вся была растрепана. Платок ее сполз с головы, а кофта выбилась из юбки и чулки спустились. Она стала плакать и просить, чтобы ее освободили.
Все стали смеяться над ней. Дашкин ей велел вставать скорей и догонять Никиту.
Она опрометью бросилась и скоро догнала отца. Он шел, засунув в карман руку, и она его обеими руками ухватила за нее.
— Никитушка, — сказала она, — что же это? Чем я так не угодила тебе, что уж ты не хочешь больше признавать меня?
Он дал ей подзатыльник и растолковал ей, что вреда ей никакого не было, а денежки, которые бы были выброшены на билет, остались целы, и, поняв это, она порадовалась.
Свадьбу я не стану здесь описывать. Все это можно видеть в звуковом кино. Сплошное безобразие и дикость. Я дивлюсь теперь, как я мог принимать участие во всем этом.
Покамест Ванька жил в одной избе со старухой, но решил поставить для себя отдельную избу.
Смотритель зданий Щукин отпустил ему казенных бревен. Рыжий плотник Осип начал делать сруб, и к осени изба была готова. Молодые перешли в нее, а Разумеевна осталась в старой тут же, во дворе.
К посту у Варьки родился мальчишка, и его назвали Колькой, но соседи называли его Оськой, потому что он был рыжий — вроде Осипа.
К Трофиму пришли свахи от Максима-татарина. Просили выдать Сашку. А Максим этот был нэпман — всюду скупал кожи и возил куда-то. Он был очень видный и ходил всегда в костюмчике и при часах. Он жил при Кашкинских заводах. К нам на станцию он ездил в шарабане. Он сулил за Сашку чалого.
— Ну что же, — сказал Трошка. — Он, конечно, чуждый элемент, но мы на это можем и не посмотреть. Теперь всё дело в Сашке — как она намерена.
А Сашка говорит:
— А мне что? Ладно, пусть себе. Посмотрим, что ли, что это за нэпманская жизнь.
Сам Максим-татарин был магометанской веры, а она христианской, и поэтому они женились без попов. Гуляли очень шумно. Очень веселилась дочь Максима, Райка, девка восемнадцати лет от роду. Она была толстуха, ноги у нее были короткие, а туловище несуразное. Она толклась как ступа.
После этой свадьбы Трошку начали дразнить, что Сашку он сменял на чалого. Когда он на нем ездил, то соседи потешались и показывали пальцем и говорили:
— Вон, Трофим на Сашке едет.
Сашке нэпманская жизнь сначала очень нравилась, и она часто приезжала к нам в поселок разукрашенная, чтобы показаться дома и пройтись по станции. Максим давал ей денег столько, сколько она требовала, и она раскатывала в шарабане и трясла мошной — подписывалась на заем и покупала лотерейные билеты.
Ванька Черняков был должен что-то плотнику за новую избу, и на Страстной неделе плотник пришел спрашивать, Но Ваньке не хотелось отдавать ему. Он зол был на него за Кольку.
— Денег нету, — сказал он. — Приди опять на Пасхе.
А на Пасхе он опять не захотел платить. Тут плотник не поцеремонился с ним и исколотил его, а Ванька крикнул людям:
— Видели? — и побежал в чем был на станцию, чтобы пожаловаться в гепеу.
Оттуда с ним пришел товарищ в форме. Плотник в это время перед нашим домом с Варькой, Фроськой и другими катал яйца.
— Ванька, — крикнул он, — тебе меня, что ль, нужно? Вот он я.
Товарищ рассудил их, велел Ваньке уплатить, а плотнику не драться.
— Коли так, — сказал на это Ванька, — то пожалуйста. — И здесь же отдал денежки.
Но плотнику хотелось покуражиться над ним.
— Варвара, — сказал он, — я что-то утомился дравшись, да и деньги тяжело нести. Ты отвези меня вон в той тележке. Я тебе отсыплю пуд пшеницы.
А он жил в другой деревне, в двух верстах. Тележка была двухколесная. Она стояла во дворе у Трошки и была видна через плетень.
— Одной тебя не сдвинуть будет, борова, — сказала Варька. — Помоги, Трофимиха, — и Фроська согласилась. Она выкатила Трошкину тележку на дорогу и захохотала.
— Варька, — закричал Иван, — не смей! — А Варька сделала ему нахальное движение рукой и поясницей, ухватилась с Фроськой за оглобли и пустилась с нею.
— И-го-го, — орали они.
Плотник пробежал за ними несколько шагов, держась руками за тележку, потом брюхом вспрыгнул на нее и подтянулся.
— Но, кобылки, — стал вопить он и замахиваться.
Все они, конечно, были пьяные.
Через час с четвертью Варвара с Фроськой возвращаются, везут тележку, на тележке — пуд, гогочут и горланят, на ногах чуть держатся: в обеих деревнях им выносили из домов стаканчики и угощали их.
