Они развесили свой пуд на два полпудика и унесли их в избы. Ванька начал упрекать Варвару, плакаться, что она делает его гороховым шутом. Старуха Разумеевна ему подтягивала. Варька обругала их обоих и легла храпеть.
Отца с Трофимом в это время не было. Они ходили позвонить на колокольне. Вышли они за руку, нарядные, с примасленными волосами, в розовых рубахах, выпущенных на штаны, в жилетах и без пиджаков. Они христосовались по дороге с встречными и заходили то в один двор, то в другой — поздравить с праздником и выпить.
Наконец они вернулись. Они знали уже, как Варвара с Ефросинией возили плотника, и были недовольны. Трошка отругал жену и высыпал ее пшеницу на дорогу.
— Это зря, — сказал отец и велел матери собрать зерно с дороги и кормить им кур.
Пока она возилась на дороге, ползая на корточках и собирая на лопату гусиным крылышком пыль с зернышками, прикатила в таратайке Сашка, соскочила и кричит:
— Христос воскресе. Вот она и я. Махмутка, помоги-ка сундуки втащить.
Махмутка тоже спрыгнул и помог ей втащить к Трошке сундуки — большой и маленький. Тогда она дала ему полтинник и отправила его:
— Катись теперь.
Увидя это, мы заинтересовались и скорей туда. А Сашке нужно поломаться, и она расспрашивает, кто был в церкви, в чем ходили, были ли уже попы на нашей улице.
Отец тогда не выдержал, ударил кулаком с размаху по столу и рявкнул на нее:
— В чем дело? Говори, мерзавка.
Сашка для приличия жеманится немного и потом выпаливает, что приехала совсем.
Дескать, не нравится быть чуждой элементкой и вообще всё очень надоело. Райка страшно много жрет и каждую неделю ходит в фотографию сниматься — прямо нет терпенья.
— Ах они, татары, — говорит отец, — свиные уши чертовы. — И все мы ей сочувствуем и проклинаем Райку и Максимку.
Вдруг опять грохочет таратайка, останавливается, и входит сам Максим. Расшаркивается и поздравляет:
— С праздником вас.
Сашка кричит:
— Бейте его! — и визжит, вскочив на лавку.
Трошка орет:
— Бей его!
Мы всe набрасываемся и лупим. Варька прибегает с мужем. Разумеевна является — толкаются, не могут протолкаться, чтобы тоже хоть разок его ударить.
Изгвоздали его, вываляли, весь костюмчик изодрали. Наконец устали, бросили его на таратайку и хлестнули его лошадь, чтобы его духу у нас не было.
А Лизуниха у своей калитки улыбается, поглядывая издали, полизывает губы, головой покачивает.
Скоро он опять явился. Сашка очень нравилась ему, и он не мог отвыкнуть от нее. Опять мы поучили его.
— Ты забудь сюда дорогу, сукин сын, — сказал ему папаша, — а не то покаешься, да поздно будет. Сашка нашей крови девка. Мы ее в обиду не дадим.
А он всё ездил, и мы каждый раз одно и то же. Как он от нас ноги уносил, не наше было дело.
— Ну теперь не сунется, скотина, — говорили мы.
А он опять являлся.
В Вознесенье всe мы были пьяные. Трах — он уж тут как тут.
Сейчас же мы накидываемся на него — всe три семейства.
Сашка кричит:
— В воду его!
Мы его суем в колодец. Он хватается руками за края. Пропихивается, расталкивая мужиков, Трофимиха, молотит его кулаком по пальцам, он срывается, бултыхается в воду. Разумеевна кричит:
— Багром его, а то не захлебнется, сволочь. Там воды по пояс только.
А у нас у всех багры были — ловить весной дрова на речке.
Тут мамаша принялась за нас цепляться.
— Ироды, — кричит, — да что же это будет? Отвечать придется.
Если бы не Лизуниха, мы убили бы его. Спасибо, догадалась она, сбегала, пока не поздно было, в гепеу.
Максим-татарин видел, как мы дружно действуем против него, и захотел разъединить нас. Он стакнулся с Трошкой, угостил его, и Трошка перешел на его сторону.
Когда Максим опять приехал, Трошка заступился за него. Он выхватил из своего плетня кол, заревел, как зверь какой-нибудь, и разогнал нас.
Нас в тот вечер было мало. Ламповщик ушел на станцию, а наш Андрюшка был в поездке. Нам пришлось поджать хвосты.
Мы были в большой ярости. Мы подожгли бы Трошкину избу, но в ней были две наших бабы — Ефросиния и Сашка. Мы сидели до рассвета, не смыкали глаз и всячески ругали Трошку.
Поутру папаша собрался на станцию. Он опасался Трошки, как бы тот дорогой не напал на него, и достал с полатей костыли.
— Больного человека не посмеет тронуть, — сказал он, потрогал свою бороду и, навалясь подмышками на ручки костылей, толкнул перед собою дверь и выбросил через порог зараз обе ноги.
А Трошка уже ждал его.
— Не проведешь, подлюга, — закричал он и схватил свой кол.
Папаша бросил костыли и со всех ног пустился улепетывать, а он сломал один костыль, потом другой и расшвырял обломки.
После этого он запряг чалого, которого Максим-татарин дал ему за Сашку, и поехал в Красное Самсоновище за своими братьями.
Пока он ездил, Фроська с Сашкой захватили с собой кое-какой скарб, корову и перебежали к нам.
Вернулся Трошка. Он был сам-четвертый. Братья его были здоровенные, бородачи, косматые. Произошло сраженье. Трошка с братьями разбили нас. Мы выдали им Фроську с Сашкой и корову, и они их продержали до утра в сарае.
