— Не понимаю, — сказал он наконец. — Где на подобной планете оно могло раздобыть пищу? И зачем оно вырвалось из загона? Я бы многое отдал, лишь бы узнать, что это было за животное.
— Возможно, его бросили здесь, и оно вырвалось, потому что было голодно, — предположил Элвин. — Или что-то вызвало у него раздражение.
— Спустимся ниже, — заявил Хилвар. — Я хочу взглянуть на землю.
Они опускались, пока корабль едва не коснулся голых камней, и только тогда заметили, что равнина испещрена бесчисленными дырочками шириной в три-четыре сантиметра. С наружной стороны эстакады, однако, этих таинственных оспинок на земле не было: они прерывались у края изгороди.
— Ты прав, — сказал Хилвар. — Оно было голодно. Но это было не животное; более точно его следовало бы назвать растением. Оно истощило почву в своем загоне и было вынуждено искать свежую пищу в другом месте. Вероятно, оно двигалось очень медленно: на то, чтобы обломать эти столбы, возможно, ушли годы.
Воображение Элвина быстро дорисовало подробности, которых он никогда не смог бы узнать. Он не сомневался, что анализ Хилвара в основном правилен, и некий ботанический монстр, двигавшийся, возможно, незаметно для глаз, вел медленную, но беспощадную борьбу со сдерживавшими его барьерами.
Он все еще мог быть жив и бродить по этой планете, даже несмотря на прошедшие миллионы лет. Разыскать его, однако, было делом безнадежным — это потребовало бы обследования всей поверхности. Они провели бессистемные поиски в пределах нескольких квадратных километров вокруг места разрыва и нашли одно большое, почти ста пятидесяти метров в поперечнике, круглое поле оспинок. Здесь существо, очевидно, остановилось для еды — если только можно было употребить подобное слово по отношению к организму, который каким-то образом извлекал пищу из твердого камня.
Когда они снова взмыли в космос, Элвин ощутил странную усталость. Он видел так много, а узнал так мало. На всех этих планетах не было недостатка в чудесах, но то, что он разыскивал, давным-давно покинуло их. Он знал, что посещать другие миры Семи Солнц бесполезно. Если даже во Вселенной еще есть разум — где теперь он должен искать его? Он смотрел на усеивающую экран звездную пыль, понимая, что никакого времени не хватит, чтобы изучить все это.
Его охватило еще незнакомое прежде чувство одиночества и подавленности. Теперь он понимал страх Диаспара перед огромными пространствами Вселенной, ужас, заставивший его народ собраться в маленьком микрокосме города. Тяжело было осознавать, что в конце концов жители Диаспара оказались правы. Он обернулся к Хилвару, ища поддержки. Но Хилвар стоял, стиснув руки, взгляд его потускнел. Его голова была склонена набок: казалось, он, напрягая все чувства, прислушивается к окружающей пустоте.
— В чем дело? — поспешно спросил Элвин.
Он должен был повторить вопрос, и лишь тогда Хилвар дал понять, что слышит его.
— Что-то приближается, — наконец проговорил он медленно, все еще глядя в никуда. — Что-то, чего я не понимаю.
Элвину показалось, что в кабине внезапно стало очень холодно, и родовой кошмар Пришельцев всплыл перед ним. Напряжением воли, истощившим все его силы, он удержал свой разум от паники.
— Оно не опасно? — спросил он. — Не следует ли бежать на Землю?
Хилвар не ответил на первый вопрос — только на второй.
Его голос был очень слабым, но в нем не чувствовалось тревоги или страха. Скорее он нес в себе бездну изумления и любопытства, словно Хилвар наткнулся на нечто столь удивительное, что не желал возиться с нетерпеливыми расспросами Элвина.
— Ты опоздал, — сказал он. — Оно уже здесь.
С тех пор, как сознание впервые снизошло на Ванамонда, Галактика уже не раз обернулась вокруг своей оси. О самых первых существах, которые тогда лелеяли его, он мог припомнить немногое — но все еще помнил собственное одиночество, когда они ушли и бросили его среди звезд. Потом он веками блуждал от звезды к звезде, медленно развиваясь и набираясь сил. Некогда он возмечтал отыскать тех, кто позаботился о его рождении, и хотя теперь мечта эта потускнела, она не умерла целиком. На бесчисленных мирах находил он обломки, оставленные после себя жизнью, но разум он обнаружил только однажды — и в ужасе бежал прочь от Черного Солнца. Однако Вселенная была очень велика, а поиски едва начались.
И вот, бесконечно отдаленная в пространстве и времени, вспышка мощи у сердца Галактики сверкнула для Ванамонда маяком сквозь световые годы. Она была совершенно отлична от излучения звезд и возникла в его поле сознания так же стремительно, как след метеора в безоблачном небе. Сквозь пространство и время помчался Ванамонд к ней, к последнему моменту ее существования, отбрасывая от себя лишь ему одному ведомым способом мертвые, неизменные образы прошлого.
