И тут что-то захлестывает ее лодыжку, натягивается, рвется с тихим – дзынь!
Из следующего прохода доносится тихий металлический звон – это скачет по доскам крохотный стальной ключик.
Сигруд надсадно ревет:
– На пол! Все на пол!
И тут же расцветает оранжевое пламя, грохочет взрыв.
Справа прокатывается жаркая волна, опаляя бок. Шару вздергивают на ноги, она влетает плечом в соседние полки, с них летят древние сокровища: кувыркается в воздухе кожаная сумка, извергая из себя бесконечный поток золотых монет, бледная лента на палочке падает на землю и обращается в листья.
Вокруг нее все крутится, крутится – пыль, металл, старое дерево, она падает на пол, цепляется руками за полку, но подняться не может.
Справа бушует пламя, под потолком сворачивается, как черная кошка в лучах солнца, дым.
Слева обрушивается с полки статуя Таалавраса. Сигруд неуклюже подбирается поближе, опускается на колени.
– Ты как? – спрашивает. И дотрагивается до головы: – У тебя тут волосы сгорели…
– Что это было за чудо, разрази его гром? – выдыхает она.
– Это было не чудо, – отзывается он и оборачивается к расползающемуся пламени. – Это была мина. Зажигательная, как мне кажется. А может, не взорвалась толком.
– Что за хрень здесь творится? – слышится крик Мулагеш.
Где-то в темноте пищат тоненькие голоски.
Пламя бежит по пыльному полу, взлетает на полку и принимается поедать одеяло, в которое завернут труп.
– Нам надо уходить, – говорит Сигруд. – Здесь много сухого дерева – сгорит за пару минут.
Шара смотрит на разгорающийся пожар. Полка справа уже занялась и ярко пылает.
– Здесь ничего не стояло, – бормочет она. – На той полке впереди – не было ничего. Что-то оттуда украли.
Она пытается ткнуть пальцем в нужном направлении, палец пьяно утыкается в пол.
– Нам нужно уходить, – настойчиво повторяет Сигруд.
В темноте слышны резкие хлопки, словно что-то лопается. В огне кто-то истошно верещит.
– Да что, мать его за ногу три раза, здесь происходит?! – свирепо орет Мулагеш.
Шара смотрит на Сигруда. И кивает.
Тот поднимает ее как перышко и без усилий перекидывает через плечо.
– Мы уходим! – орет он Мулагеш.
Сигруд бежит по проходу, поворачивает направо и кратчайшим путем мчится к каменному дверному проему.
Через лес высоченных стеллажей сочится злой алый свет.
Десятилетия. Века. Хотя нет. Больше.
Все, все погибло.
И вот они снова в зале Престола мира. Сигруд осторожно опускает Шару на пол.
Та кашляет, потом слабым голосом спрашивает:
– Сильно меня обожгло?
Сигруд просит ее сжать и разжать пальцы ног и рук. Пальцы повинуются.
– Отлично, – говорит он. – Не, не особо пожгло. Бровь спалило. Волосы чуть-чуть. И лицо у тебя красное. Но это не ожог. Во всяком случае, не сильный. Повезло тебе.
И он поднимает взгляд на каменную дверь, за которой бушует адское пламя.
– Я уж не знаю, о чем думали те, кто устроил эту ловушку. Но когда я это услышал… – Тут Сигруд красноречиво качает головой. – Этот звук я узнаю из тысячи.
Мулагеш опирается на плечо солдата и разражается сухим кашлем. Между приступами она умудряется прикурить другую сигариллу.
– Это что же, значит, получается. Эти сукины дети, они что – заминировали, мать его, Склад?! Чисто на тот случай, что мы их выследим?!
Из каменного проема струится опаляющий жар.
«И всякий раз, – думает Шара, – они оказывались на шаг впереди меня».
– Так. Заваливаем туннель, – командует она. – Пора кончать с этим проклятым капищем.
Во тьме Склада умирают в пламени легенды, исчезают сокровища. Тысячи книг обращаются в кудрявый пепел. Огонь пожирает картины, выедая их изнутри. На полу лужицами собирается воск от бесчисленных свечей, разложенных на полках, затейливой бахромой капель повисает на перекладинах. Где-то в самых глубоких тенях всхлипывают невидимые голоса.
Но не все артефакты уничтожает пламя.
На полке стоит большой, пузатый глиняный кувшин, и жар не опаляет его. На его покрытой глазурью поверхности видны сложные знаки, выведенные тонкой кистью: черными чернилами прорисованы там сигилы могущества, символы сдерживания, знаки обуздания.
Но жар нарастает, и чернила пузырятся, трескаются – и блекнут. Восковая печать на пробке тает и каплями стекает на полку.
Что-то внутри кувшина счастливо рычит, чувствуя, как исчезают стены тюрьмы.
Кувшин начинает раскачиваться туда-сюда, туда-сюда, а потом накреняется, падает с полки и разбивается.
Из кувшина вырывается тьма. Она растет, опрокидывая стеллажи, подобно костяшкам домино. Узник кувшина растет, растет – до тех пор, пока голова его не касается крыши Склада.
Единственный желтый глаз обводит взглядом пламя, дым, горящие полки.
И высокий пронзительный голос визжит, злобно и радостно: «Свободен! Наконец-то свободен! Наконец-то свободен!»
