Многие заимствования объясняются модой на иностранное. Вот, скажем,
— Думаю, что наши соотечественники, которые эти слова употребляют, не настолько знают английский, чтобы испытывать его влияние.
— Всё это проникает через переводчиков, журналистов. Чем консенсус лучше согласия, а имидж — образа? Но некогда искать русское слово, редакция ждёт материал… Да и с телеэкрана идет поток фраз-клише с английского: «оставайтесь с нами!», «какие проблемы?», «ты в порядке?»
Не обходится и без насилия над языком. Вот, к примеру, модное слово пользователь. Речь тут идет только о человеке, который пользуется компьютером (с иными вещами, например, холодильником, такое сочетание невозможно). Точнее — это тот, кто использует, то есть использователь, но такого русского слова нет. Между тем старое русское пользовать — значит лечить, а пользователь — тот, кто лечит.
— По какому принципу в язык проникают чужие слова?
— Тенденция такова: если по-русски требуется не одно слово, а несколько, то предпочитается иноязычное. Поэтому саммит, скорее всего, окажется жизнеспособнее, чем встреча в верхах. Но есть и другие причины. Английское remake — это переделка. Из-за того, что у нас это слово нагружено другими смыслами (переделка чего угодно), то появился русский ремейк, который означает лишь переснятый, переделанный фильм.
Впрочем, была у нас и другая крайность, когда иноязычное слово ассоциировалось с чем-то враждебным, чуждым. В 40-е годы прошлого века, во времена борьбы с «низкопоклонством перед Западом», грейдер срочно переименовали в струг, бульдозер — в тракторный отвал, а сыр камамбер — в закусочный… Сегодня значительная часть россиян осознала себя частью цивилизованного мира, исчезает противопоставление нашего образа жизни западному, отсюда и поток иноязычной лексики. Верховный совет давно стал именоваться парламентом, появились мэры, префекты, советы уступили место администрациям, главы которых обзавелись пресс-секретарями, которые регулярно организуют брифинги и рассылают пресс-релизы. Но при этом обиходная речь не испытывает чрезмерного наплыва иностранных слов. Гораздо чаще их лишь цитируют или сознательно обыгрывают: вместо демократы — домокрады, вместо приватизации — прихватизация… Поэтому я не стал бы говорить, что иностранные слова затопили нашу речь и лишают её самобытности.
— Идёт постепенное сближение языков или каждый перемалывает чужое на свой лад?
— Я думаю, в будущем национальное своеобразие русского языка сохранится, потому что сохранится его хребет — грамматика. У нас словарь в основном свой, заимствований всего примерно 10 процентов. Между тем средний человек знает приблизительно 32 тысячи слов — правда, в основном это пассивный запас, большую их часть он не использует. Чтобы общаться в быту, достаточно и нескольких тысяч.
— А какой процент слов, которые мы считаем русскими, — иностранного происхождения? Если исключить, скажем, такие, как театр и тротуар, и оставить что-то вроде валенок и медовухи.
— Если копать в глубину, мы придем к общим индоевропейским корням, к общему праязыку. Есть очень древние заимствования. Даже слово хлеб — древнегерманского происхождения. Поэтому следует говорить о словах, которые пришли к нам в течение последних двух-трёх веков. Может, немного раньше, когда татары оставили нам свои башмаки и каблуки, шашлыки и арканы.
— Много ли в нашем языке ещё нерешённых проблем?
— Скорее не в языке, а в науке о нём, где всё время появляются новые вопросы. Например, шопинг — писать одно «п» или два? Или мини-юбка — с дефисом или без? Кстати, одна из трудностей — слитное и раздельное написание сложных слов: водонагревательный, горно-обогатительный. Ученые предлагают такой критерий: если есть суффикс в первой части — то через дефис, нет — слитно. Но кто, кроме школьников, помнит про эти суффиксы?
