Он вытащил из кармана сложенный листок бумаги. Саша, не меняя позы, скосила на него глаза.
— Я несколько раз прослушал экспромт Декаденции. И мне показалось, есть в нем кое-что, о чем мы должны поговорить. Ведь это не вы его сочинили?
Саша равнодушно пожала плечами.
— Нет. Ну и что? Может, Декаденция. Она же все-таки поэт.
Филибрум с сомнением покачал головой.
— Экспромт написан гекзаметром. А Декаденция не любит этот стихотворный размер, считает его грубым. Вот я и задумался. Если не вы и не она — то кто же автор этого странного опуса? Когда его передали Декаденции? А главное — зачем? Я даже не поленился, переписал его. Несколько раз прочел. — он посмотрел на Сашу с видом фокусника, готового достать кролика из шляпы и многозначительно произнес:
— Мне кажется, это послание адресовано вам. Взгляните.
Он протянул ей листок.
— Мне? Я, честно говоря, не очень-то вслушивалась вчера. — Саша рассеянно пробежала глазами экспромт.
— Бред какой-то! — она бросила бумажку рядом с собой на диван.
Филибрум не обиделся, терпеливо вернул ей в руки листок.
— Не спешите. Прочтите еще раз.
***
Уже почти стемнело, когда тихонько скрипнула входная дверь и в комнату бесшумно вошел Савва.
Карл Иваныч встретил его грозным взглядом.
Савва, не взглянув в его сторону и не говоря ни слова, направился к себе.
— Подожди! Сядь. — отрывисто произнес Карл Иваныч.
Он кивнул на кресло, то самое, на котором утром сидела Саша.
Савва замер на полпути, вернулся, присел на рояльный табурет спиной к инструменту, и, сгорбившись, уронив руки между колен, уставился в пол. Карл Иваныч, с трудом подавил желание погладить беспомощно склоненную голову.
— Ты понимаешь, что натворил? — спросил со всей суровостью, на какую был способен.
— Я предупреждал. — заторможенно ответил Савва. — Я сказал, что не смогу. Я не хотел, чтобы так вышло.
— Я не об этом.
Савва поднял голову. Он все понял. Карлу Иванычу хорошо был знаком этот взгляд — виноватый и мятежный. Когда он смотрит так, с ним ничего нельзя поделать. Даже понимая, что кругом неправ, он будет защищаться. Бледный до зелени, Савва усмехнулся.
— Все-таки сдала меня! А ведь обещала молчать!
— А что ей оставалось? Девочка держалась до последнего, не хотела тебя выдавать. Я из нее правду буквально клещами вытянул!
Савва, казалось, не услышал.
— А я, дурак, еще… Впрочем, какая теперь разница? Ладно, я с ней разберусь.
— С собой разберись! — повысил голос Карл Иваныч. — Как ты посмел привязаться к музе? Да еще к какой? К Цинцинолле! Не знаешь, что такое пария?
— Знаю. — спокойно ответил Савва. — И что?
— Не прикидывайся идиотом! Она опасна! Особенно для таких, как ты.
— Для каких — “таких”?
Карл Иваныч опустил глаза, не ответил.
— Я не виноват, что таким родился. — глухо сказал Савва.
Это было похоже на крик о помощи. Видно, ему по-настоящему плохо, раз он уже не способен защищаться.
— Не виноват. Но тебе с этим жить. — ответил Карл Иваныч почти мягко.
— Жить? — переспросил Савва.
Он резко поднялся, подошел к окну, за которым уже сгустились сумерки и какое-то время смотрел в темноту.
— Какой в этом смысл, если не будет Цинциноллы? — задумчиво спросил он. Повернулся к учителю и спокойно добавил:
— Без нее нет радости. Нет моего дара. Нет меня.
Карл Иваныч испугался. Если Савва говорит правду, то он даже не на краю пропасти. Он уже в ней. Но нельзя показать мальчику ни страха ни жалости.
— Что ты несешь!? — воскликнул он возмущенно. — “Нет меня”… Избалованный мальчишка! Носишься со своей драмой, как курица с яйцом! Думаешь ты один такой? Думаешь не бывает хуже?
— Вы не понимаете.
— Нет, это ты не понимаешь! Твоего дара хватило бы на десятерых. А ты его уничтожил.
— Мой дар — имею право. — огрызнулся Савва.
— Нет, не имеешь. У тебя одно право — играть. Пока кровь из-под ногтей не выступит! Вытереть руки и снова играть. А ты о чем мечтаешь? О душевном комфорте?
Савва снова отвернулся к темному окну.
— Вы не можете понять. Мне больно… все время больно. — дрогнувшим голосом признался Савва.
Сердце учителя сжалось. Савва мог говорить с ним о чем угодно, но ни словом не касался того, что творилось у него в душе. Никогда. И вот заговорил.
А он? Что он может ответить?
“Знаю, мой мальчик, знаю! Если бы я только мог забрать себе твою боль! Но я не могу. Твоя боль — плата за твой дар. Это твое благословение и твое проклятье. Тебе его нести. А я не имею права даже облегчить твою ношу. ” — так он сказал бы. Но ему нельзя. Драгоценным запрещено обнаруживать свои чувства.
Карл Иваныч сделал над собой усилие и холодно ответил:
— И что? Подумаешь — больно! Радуйся, что есть чему болеть. Это значит — ты жив. И можешь делать живыми других.
— Почему я должен страдать, чтобы сделать кого-то счастливым?
— По праву рождения! Ты драгоценный! Ты должен рвать душу в клочки и превращать в музыку! А ты ищешь покоя и топишь себя в болоте. И других тащишь за собой. Ты показываешь, что так можно. А так нельзя!
Карл Иваныч перевел дух.
