— Это обман! — выкрикнула Дженифер. — Это ложь!
— Я не лгу, — голос провидицы звучал твердо. — Я видела. Вода озера стала красной от крови, я стираю и стираю окровавленную одежду, и никак не могу отстирать.
У нее дернулись губы. Так знакомо, почти как у Рейчел Керринджер, когда она пыталась не зареветь, а очень хотелось.
— Мам, я ничего не сделал! — испуганно вскинулся Дэвид.
— Нет, пока нет, — баньши погладила его по плечу. — И лучше тебе остаться со мной, чтобы всего этого не было.
Дженифер смотрела на него руки. И Керринджер вспомнил, как дрожала сегодня стрелка компаса.
— Будет много крови, — прошептала баньши. — Вода станет красной. И руки его будут в крови.
— Прекрати! — Дженифер сорвалась на крик. — Прекрати! Верни мне сына!
— Бери! — глаза пророчицы полыхнули безумно. Она схватила Дэвида за руку, протянула ее к Дженифер, и даже Уиллу Керринджеру показалось на какую-то долю секунды, что кисть и запястье мальчишки перепачканы в чем-то красном. — Смотри! Может, это твоя кровь!
Дженифер отступила на шаг.
— Сможешь забрать его, зная, что забираешь свою смерть? Не спать ночами из страха, а заснув, просыпаться от кошмаров? — голос сиды становился все громче, она почти кричала. — Или убьешь его сама, чтобы избыть этот ужас? Я видела, я все видела! Окровавленный нож в его руке, пистолет в твоей!
— Мам, это все не правда! — Дэвид снова попытался высвободиться.
Дженифер резко развернулась и торопливо зашагала по тропе.
— Мама! — перепуганно крикнул ей вслед Дэвид. Дженифер вздрогнула, но не обернулась.
Керринджер стоял перед баньши неподвижно. У него перехватило горло, его душили несказанные слова. Охотник на фей знал точно — он может вернуть мальчишку домой, может заставить баньши отпустить его, но… Но.
— У тебя нет права, — сида печально покачала головой.
— Он кровь от крови людей и плоть от плоти, — упрямо сказал Уилл. На один долгий ужасный миг он представил себе на месте Дэвида Олбри Рейчел.
Вырвал бы. Зубами бы горло перегрыз, лишь бы вернуть дочь домой.
— Он ел мой хлеб, — баньши устало ссутулила плечи. — И я дала ему слово, что попробую обмануть судьбу. Это тяжело, но возможно.
— Это так? — с трудом подбирая слова, спросил Керринджер у Дэвида. Подросток угрюмо кивнул.
Уилл видел его страх. Кожей ощущал присутствие смерти за плечами баньши. Чуял запах старой крови. И больше всего ему хотелось вырвать из кобуры револьвер и всадить пулю в белый лоб провидицы.
Охотник на фей сдержался. Сказал Дэвиду, стараясь, чтобы его голос звучал ровно:
— Если ты хочешь, ты поедешь домой.
Мальчишка глянул туда, где скрылась с глаз его мать. Ответил:
— Кажется, у меня больше нет дома.
Он не сдержался, обернулся к сиде, уткнулся лицом ей в платье. Плечи его вздрогнули, потом еще раз. Дэвид плакал, беззвучно и отчаянно. Баньши гладила его по голове.
— Иди, — сказала она Керринджеру.
Так скверно за всю свою жизнь охотник на фей не чувствовал себя ни разу.
Дженифер сидела в машине и ревела, закрыв лицо ладонями. В первую секунду Уиллу даже захотелось ее как-то утешить, но он не смог. В уши и в горло словно набили ваты. Как-то через эту вату он сумел только выговорить:
— Мы едем домой.
Дженифер кивнула.
Керринджеру потребовалось меньше суток, чтобы добраться до туманной пелены Границы. Отчаяние и ярость неохотно выпускали Уилла из своих цепких когтей.
Дэвид Олбри на его памяти был не первым ребенком, которого родители не смогли забрать с Той стороны. Но такой отвратительный осадок у охотника на фей остался в первый раз. Невольно он раз за разом представлял себе на месте мальчишки Рейчел, и тогда Уиллу Керринджеру становилось страшно. Он косился на Дженифер и с какой-то непонятной брезгливостью думал, что его дочери повезло, что у нее нет такой матери. Пусть лучше никакой не будет. Он справится.
В Байле он довез Дженифер почти до самого ее дома. В пути они почти не разговаривали и попрощались скупо. Она попыталась улыбнуться, Уилл вернул ей улыбку и поехал к Джерисам, забирать дочь.
Он точно знал, что никогда не позвонит этой женщине.
Холм ведет его прочь от обжитых покоев и их непоколебимо-каменных стен, прочь от рыжего огня, потрескивающего в очагах, от эха голосов и смеха. Холм ведет его к смутно-ноябрьским рощам, охре палой листы и мареву колдовства. В мареве этом рождается гладкая кора осин, звенящий шелест листьев, далекие запахи, отголоски неслышной песни.
Холм ведет его, и Кертхана-Охотник легко позволяет ему это. Холм — его, и ворожба холма — его, его дыхание, биение его сердца, мерный ритм крови, бегущей по жилам. Пусть ведет.
Вначале каменные коридоры и факела. Потом — коридоры троп, и осенние деревьев рдеют ярче факельного огня. Потом за спиной остаются и они.
Сгущается туман, звенят колокольчики, в пелене едва видны очертания тонкого орешника, безлистого в предзимье. Охотник хмурит рыжие брови, но пробирается в тумане глубже в зачарованное сердце холма-сида.
