Виктор Сергеевич наливает воду в стакан и садится рядом с Надеждой. Она пьёт воду, делает несколько глубоких вдохов, и осознание того, что её мужа уже не вернуть, только сейчас становится реальным. Пусть они и не жили вместе последние несколько лет, но Надежда всегда любила и будет любить Бориса. Его вспыльчивость, раздражительность и замкнутость сейчас кажутся такими родными. Близкими. И навсегда утраченными.
– Скажите, как это случилось? – спрашивает Надежда, вытирая глаза. – Я хочу знать, как он умер.
– Понимаете… Служебное расследование только началось… Сложно говорить что-либо.
– Виктор Сергеевич, – женщина прерывает мужчину, – поймите, меня не интересуют подробности вашего расследования. Я хочу знать, как умер мой муж.
– По предварительной версии… Мы считаем, что он застрелился.
Такого Надежда точно не ожидает услышать. Всё, что угодно, но только не самоубийство. Она считает, что её муж не из тех слабых людей, кто может завершить свою жизнь суицидом. Всегда была уверена, что Борис – человек с внутренним стержнем. Он всегда выдерживал давление жизненных трудностей, двигался к выполнению поставленных перед собой задач. Да, иногда его стержень становился виновником разлада супружеской жизни, и это привело Надежду и Бориса к тому, что они решили пожить раздельно. Но она любит его, а их размолвка – это лишь временная трудность в семейной жизни на пути к вселенскому счастью.
– Этого не может быть, – наконец говорит Надежда. – Борис этого никогда не сделал бы.
– Вот в этом-то всё и дело. Лично я тоже не верю в то, что Борис мог застрелиться. Никто в отделе в это не верит, – Виктор Сергеевич теперь наливает стакан воды себе и залпом выпивает. – Я решил вас пригласить сюда первую, потому что вы живёте с Борисом, видите его каждый день. Возможно, вы заметили какие-то изменения в Борисе. В его поведении. Может, в психике.
– Мы не живём вместе почти три года.
– Как же так? – Поляков встаёт и делает несколько кругов по кабинету, затем садится обратно. – Почти три года?
– Вы этого не знали?
– Нет, – Поляков выпивает ещё стакан воды. – Он ничего не говорил об этом, а когда я интересовался его личной жизнью, ну, понимаете, как начальник, который интересуется своими подчинёнными, я просто обязан был спрашивать. Понимаете, последние несколько месяцев он был какой-то загруженный. Подавленный чем-то что ли. Но Борис всегда говорил, что дома всё хорошо. Он ни разу не обмолвился, что у него неприятности в семье.
Надежда не хочет заводить тему об их с Борисом отношениях. Это касается только их двоих. Конечно, следствию эта информация будет нужна, но без подробностей. Так что женщина не будет это сейчас обсуждать. Это личное. Только её.
– Где вы нашли моего мужа?
– В Озёрном. Это посёлок в трёхстах километрах от Питера.
– Да, он говорил, что поедет туда на несколько дней. Сказал: по службе, что-то расследовать, – Надежда смотрит в глаза Полякову и спрашивает: – Вы его туда отправили?
– Нет, – вздрагивает Виктор Сергеевич, словно боится, что его могут обвинить в смерти офицера полиции. – Он позвонил мне вечером и сказал, что съездит всего на день туда. Борис расследовал убийство девочки-подростка. Убийство, скажем так, было ритуальное, а такое в нашей практике происходит не часто. В Озёрном много лет назад произошло подобное убийство, и он поехал к тамошним коллегам за подробностями расследования.
– Но ведь с ним был стажёр. Что он говорит?
В кабинете повисает долгая пауза. Всё затихает, и женщина слышит своё дыхание. Громкое. Тяжёлое.
– Надежда, то, что я вам сейчас расскажу, может испугать вас, но я прошу, выслушайте меня внимательно. Возможно, вы сможете мне помочь разобраться, почему же Борис так поступил, – Поляков извиняется и выпивает полстакана воды, затем продолжает: – Нет никакого стажёра. Я до сих пор пытаюсь понять, о каком стажёре мне говорил Борис. Я сначала не придал этому значения, но теперь и вы упомянули этого стажёра. Понимаете, наша опергруппа осмотрела место, где нашли Бориса, и не обнаружила следов кого бы то ни было.
– Но ведь кто-то же был с ним, – Надежда достаёт из сумки салфетку и протирает глаза от слёз. – Не один же он туда поехал. Он мне по телефону говорил о стажёре, что с ним поедет. Вам говорил. Значит, был он с кем-то? Зачем тогда он это говорил нам?
– Может, был, – Поляков смотрит в окно. Начинается дождь, и крупные капли лупят по стеклу, полицейский оборачивается и говорит: – А может, и не было.
– Вы хотите сказать, что мой муж был сумасшедшим?
– Нет, что вы. Но тот факт, что Борис говорил о стажёре, хотя никакого стажёра я к нему не приставлял, заставляет задуматься. Да и последние месяцы Борис находился в каком-то отрешённом ото всех и всего состоянии. Но службу нёс он лучше всех в нашем отделе. – Поляков садится за свой стол. – Но знаете, что для меня самое непонятное в этом всём?
Вдова отрицательно мотает головой.
– То, что этот посёлок, Озёрный, брошен почти тридцать лет.
– Я уже ничего не понимаю, – говорит Надежда, и вновь слёзы текут по её щекам. – Зачем же он туда поехал?
