— Товарищ подполковник, пачку ковров на кольцевой автостраде подобрали!
— Каких еще ковров? — удивился Севергин.
— Люберецких… С машины, видать, обронили…
А Дубровский кому-то «вкладывает в мозг»:
— Что же вы людей по телефонам футболите? Нехорошо, товарищ Гриднев!.. Теперь вам не доверяют, считайте…
У Риты усталое, осунувшееся лицо, под глазами — будто синей акварелью мазанули. Рубиново сочатся цифры на часовом табло — 23.59. Неслышно истекает еще один день. Через минуту Севергин перевернет страничку календаря, на которой напечатано: -318 — +48. До конца года осталось сорок восемь дней. А те триста восемнадцать — уже минус. В бездну времени. Чудовищное времявычитание…
Рита, ты помнишь, наши часы лежали на тумбочке рядом с кроватью. И твои всегда на несколько минут спешили. Ты считала это символом, ты почему-то придавала этому серьезное значение. А теперь все это — минус-время. Все стерло времявычитание.
Земля, грустный шарик, голубая карусель, маленький цветной колобок, куда ты катишься?
И четыре ноля, красных, разъяренных, бессмысленных, выскочили на табло, как звери из клеток.
Полночь — время расставаний, отчаяния, неисполненных обещаний, усталости.
И — новых надежд.
00.00 — безвременье, секунда пустоты.
В радиодинамике пискнуло — пи-и, пи-и, пи-и, пи-и, пи-и, пи-и! Это жалобно пищало время, которое сжевала, проглотила пустота. И свежий голос Кати подтвердил:
— Сейчас — ноль часов… Губернатор штата Алабама расист Уоллес…
Эх, Катя, ты мне наверняка не поверишь — ноля часов нет! Если только то, что нам осталось, и минус-время — в нашем сердце, в нашей памяти, в нашей судьбе, нами выбранной или так уж получившейся…
И первый звонок в начавшихся сутках.
— Дежурный по городу Микито слушает…
Из динамика рвется взволнованный юношеский басок:
— Товарищ дежурный, соседку у нас застрелили… Только что…
— Адрес? Кто сообщает? — быстро спросил Микито, а Севергин уже поднялся к селектору.
— Благовещенский, одиннадцать дробь семь, квартира сорок два! — прокричал человек. — Моя фамилия Селиванов.
— Как было дело? — спросил Микито, а Севергин уже скомандовал: «Опергруппа, на выезд! Убийство… Опергруппа, на выезд!»
Мы встаем, Рита начинает натягивать плащ.
— Да так… — далеко рвется голос Селиванова. — В дверь позвонили. Тамара открыла. Выстрел — и все… Я в своей комнате был, не видел, только на звук выскочил… а она лежит…
— «Скорую» вызвали?
— Да, сразу же…
— Сейчас будет опергруппа… — сказал Микито. — Ничего на месте не трогайте и другим не давайте!..
Большой старый дом в Благовещенском переулке, лифта нет, почему-то не горит свет в подъезде. Задирака фонариком освещал номера квартир. Впереди, с Юнгаром на поводке, Юра Одинцов. За ними, торопливо отмеривая по нескольку ступенек сразу, бежали где-то под нами, далеко, Рита, Халецкий, Скуратов.
На пятом этаже, навстречу Одинцову, открылась дверь сорок второй квартиры, вывалились оттуда врач и фельдшер «скорой», оба в форменных шинелях, из-под которых виднелись белые халаты. В дверях маячил пожилой лысый мужчина.
— Безобразие! — орал долговязый фельдшер. — За это знаете что полагается? Где-то, может, человек помирает, а вы…
Лысый мужчина что-то хотел ответить фельдшеру, но заметил Одинцова с Юнгаром.
— Еще!.. — только и выдохнул он.
— Где? — с разбегу крикнул Одинцов.
— Милиция? — осведомился фельдшер, хотя это уже и так ясно. — Прэлестно… Ну-ка, пошли… — Он пригласил всех широким жестом в квартиру. — Что у вас?
Я-то уже начал осознавать ситуацию, а Одинцов ошарашенно выдавил из себя:
— Вы милицию вызывали?
Фельдшер саркастически хмыкнул:
— И «скорую» тоже… Ложный вызов. Ничего не случилось.
— Кто вызывал? — спросил я для порядка.
Хозяин квартиры широко развел руки:
— П-понятия не имею… Хулиганство к-какое…
— Кто еще здесь проживает? — поинтересовался я.
— М-моя семья… б-больше н-никого… — растерянно лепетал хозяин и большим носовым платком отирал вспотевшую лысину. Он был в рубашке, галстуке с растянутым узлом и черных сатиновых нарукавниках.
— Ясно… ясно… — неуверенно промямлил Одинцов.
— Ничего вам не ясно! — взорвался фельдшер. — Сколько нам такие вот голову морочат! Теперь вы покрутитесь! — и красноречивым жестом указал врачу, полной пожилой женщине, на выход.
— Покрутимся… покрутимся… — повторил я за ним механически и вдруг ощутил в себе злобную решимость довести дело до конца. — Слушайте, доктор! — крикнул я вслед фельдшеру. — Скомандуйте на подстанции сохранить магнитофонную запись вызова! Мы его…
Но закончить обещание мне не удалось. Раздался громовой топот на лестнице: в проем двери ввалились двое пожарных, в касках, с рацией, противодымных очках, и все присутствующие, кроме лысого мужчины и меня, невольно стали улыбаться. На лицах пожарных в первый момент тоже плавало недоумение, потом один из них, пожилой, поопытнее, хмуро сказал:
— Ложный… — и устало махнул рукой.
А лицо второго пожарного — юного, еще безусого — выражало такое безмерное удивление, что даже мне стало смешно.
И тогда лысый мужчина, глядя мне прямо в глаза, спросил тихо:
— Вы смеетесь?… Вам это кажется смешным?…
